Вероника Фокс – Бунтари целуют отчаянно (страница 10)

С того момента я словно замкнулась в себе. Каждый раз, когда я чувствовала на себе внимательный взгляд Лерочки, я тут же отворачивалась, делая вид, что увлечена чем-то невероятно важным. Честно говоря, её неуклюжие попытки развеселить меня только сильнее раздражали – будто она пыталась заштопать рваную рану пластырем.

Воронов… Даже имя его теперь отзывалось в груди глухой болью. С последнего урока он просто испарился, будто его и не было никогда. И знаете что? Мне действительно было всё равно. Или я просто убеждала себя в этом, пряча истинные чувства за маской безразличия?

А слухи… О, эти мерзкие, липкие слухи расползались по учебному заведению со скоростью лесного пожара. Каждый новый шепоток за спиной, каждый переглядывающийся одноклассник – всё это словно острые стрелы вонзались в моё и без того израненное сердце. Я чувствовала себя героиней какого-то нелепого реалити-шоу, где все только и ждут, когда же я окончательно сорвусь.

Но я держалась. Сцепив зубы, с гордо поднятой головой, хотя внутри всё буквально кричало от боли и разочарования.

Я выбежала из учебного заведения , будто за мной гналась стая разъярённых псов. Каждая клеточка моего тела буквально пылала от унижения и стыда. Эти взгляды… Они словно острые когти впивались в мою спину, оставляя невидимые, но такие болезненные раны.

А шепотки… О, эти нарочито громкие шепотки, которые, казалось, специально произносили так, чтобы я точно их услышала.

“Слышали про новенькую дочку мерэ, Аню?”

“Да-да, та самая…”

“А что он ей сказал?”

Каждая фраза, каждое слово, словно ядовитые стрелы, пронзали моё сердце.

Я бежала, не разбирая дороги, не замечая ни осенней грязи под ногами, ни прохожих, которые удивлённо оборачивались на меня. В ушах стоял гул, а перед глазами всё плыло от подступивших слёз.

Хотелось закричать, разорвать эту давящую тишину вокруг, но я лишь ускоряла шаг, стараясь убежать от собственных мыслей, от этих проклятых шепотков, от всего мира, который вдруг стал таким чужим и враждебным.

Внутри всё клокотало от ярости и обиды. Как они смеют? Как могут судить, не зная всей правды?

Но я понимала – им не нужна правда. Им нужны только сплетни, слухи, грязные подробности чужой жизни, которые они с таким удовольствием смакуют.

Помню только, как ноги сами несли меня домой. Время словно остановилось, а пространство вокруг размылось. Я не замечала ни прохожих, ни машин, ни знакомых улиц – всё слилось в одно серое пятно.

Хлопок входной двери прозвучал в ушах похоронным колоколом. Скинула обувь, даже не глядя куда, и механически поднялась по лестнице. Второй этаж… Моя крепость, мой личный островок спасения от всего мира.

Мама…

Даже она сейчас где-то там, в своём новом мире, где нет места ни для дочери, ни для её проблем. Новая работа, новые коллеги, новая жизнь… А я? Для меня места в этой жизни, видимо, не нашлось.

“Дочь, которую вот-вот начнут гнобить” – эхом отозвалось в голове. Будто я какая-то букашка, которую все обсуждают, но никто не видит настоящей. Никто не знает, что творится у меня внутри, как разрывается сердце от боли и обиды.

Заперлась в комнате, будто это могло защитить от всех этих взглядов, шепотков, слухов. Опустилась на кровать, закутавшись в одеяло, как в кокон. Хотелось исчезнуть, раствориться, стать невидимой. Чтобы никто больше не видел моих слёз, не слышал моих всхлипов, не судачил за спиной.

Не знаю, сколько я так просидела, погруженная в свои мысли. Время словно застыло, превратившись в вязкую субстанцию. Но голод напомнил о себе настойчивым урчанием в животе. Решив, что стоит поесть, я спустилась вниз.

И в этот момент она появилась – мама. Её взгляд сразу уловил что-то не так. Конечно, она же всегда замечала малейшие изменения в моём настроении, даже когда была поглощена работой.

– Дорогая, всё в порядке?

Я машинально кивнула, не поднимая глаз. Внутри всё сжалось от этой простой заботы. Почему именно сейчас она решила проявить внимание?

Мама тем временем поставила на столешницу две коробки пиццы. Аромат горячей выпечки ударил в нос, но мой желудок отреагировал спазмом. Аппетит мгновенно пропал, оставив после себя лишь горький привкус разочарования.

– Да, просто устала, – выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Я знаю, что пицца не лучший вариант для ужина, но думаю, что тебя она порадует.

Я лишь пожала плечами, не находя в себе сил на более развёрнутый ответ. И тут, словно по заказу, зазвонил её телефон. Мама взглянула на экран, и я увидела, как её лицо осветила профессиональная улыбка.

– Прости, это по работе.

Я мысленно выдохнула с облегчением. Этот звонок стал моим спасением от разговора, которого я так боялась. От разговора, в котором мне пришлось бы лгать, глядя ей в глаза, от разговора, который мог бы привести к вопросам, на которые я не готова была отвечать.

Я взяла несколько кусков пиццы и поднялась наверх в свою комнату.

Комната была залита теплым светом настольной лампы, а на столе передо мной дымилась тарелка с пиццей «Пепперони» – мой единственный друг в этом проклятом городе. Ну, почти единственный. Еще был учебник по литературе, который я методично игнорировала, предпочитая перечитывать сообщения от Лизы.

«Так, значит, он просто поцеловал тебя и ушел? Без объяснений? Как последний подлец?» – светилось на экране телефона.

Я вздохнула, откусывая очередной кусок пиццы. Жирный соус капнул на конспект, оставив оранжевое пятно рядом с пометкой «Образ Татьяны – символ…».

Символ чего?

Моей разрушенной репутации?

– Символ идиотизма, – пробормотала я, вытирая пальцы салфеткой.

За окном шелестели листья, и прохладный ветерок разгуливал по комнате, будто у себя дома. Я потянулась, чтобы закрыть окно – но тут услышала странный скрежет.

Тик-тик-тик.

Как будто кто-то царапал стену когтями. Или…

– О боже, – вырвалось у меня, когда в оконном проеме появилась рука в рваной кожаной перчатке.

Пальцы вцепились в подоконник, потом показалась вторая рука. Я замерла, наблюдая, как из темноты медленно появляется знакомая фигура.

– Привет, московская, – прохрипел Воронов, переваливаясь через подоконник. Его куртка зацепилась за раму, и он ругнулся так, что моя бабушка (будь она жива) перевернулась бы в гробу.

– Ты… Ты что, на полном серьезе лезешь ко мне в окно? – я скрестила руки на груди, стараясь сохранить ледяной тон, хотя сердце колотилось где-то в районе горла.

Я замерла, когда он спрыгнул на пол, отряхиваясь, словно мокрый пёс после дождя. В моей комнате тут же разлился странный, почти магический аромат – смесь дождя, дыма и чего-то неуловимо “вороновского”, что заставляло моё сердце биться чаще.

Его ухмылка была такой знакомой и такой раздражающей.

– Ну, я мог постучать в дверь, – протянул он, – но твоя мама, кажется, не в восторге от моих визитов.

Я сжала кулаки, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Как он смеет появляться в моём окне, словно какой-то герой из готической истории?

– И моя тоже, – я резко ткнула пальцем в сторону окна, стараясь не выдать своего волнения. – Уходи. Прямо сейчас.

Но в глубине души я знала, что он не послушает. Он никогда не слушал.

– Ты хоть представляешь, что сделает моя мама, если тебя увидит?! – прошипела я, пытаясь выглядеть грозно, хотя внутри все дрожало.

Но посмотреть на него строго оказалось совершенно бесполезным занятием. Мое бедное сердце колотилось где-то в районе горла, перекрывая весь кислород. А этот чертов бунтарь только пожал плечами, словно мои слова – пустое сотрясание воздуха. И тут он улыбнулся – той самой ослепительной улыбкой, от которой у меня всегда подкашивались ноги.

“Боже, почему он такой невыносимый?” – пронеслось в голове. И почему эта улыбка до сих пор имеет надо мной такую власть?

– Если она тебя услышит, то получим оба!

– Я не думал, что ты боишься своей матери.

Воронов взглянул в сторону моего стола и пристально посмотрел на кусок пиццы. А следом, впрочем, я уже ничего не удивлялась, он бесцеремонно подошел к столу и взяв кусок пиццы, откусил кусок.

– Ты бессовестно наглый! – возмущалась я, хотя у самой коленки дрожали от его присутствия.

– Есть с кого брать пример, – ответил Воронов с набитым ртом. – Так-а-а-а вот где ты живешь?

– Ты хотя бы спросил разрешения трогать мою еду?

– А что, нельзя? – вопрошающе спросил он, пережевывая следующий кусок.

Я замолкла. Что могла ему сказать? «Не трожь и выплюнь»? Это прозвучало бы глупо!

– О, какая миленькая клеточка, – протянул он, разглядывая полки с кубками и фотографии в позолоченных рамках. – И даже настоящая принцесса внутри.

– Воронов…

– Кстати, у тебя есть что выпить? – он плюхнулся на мою кровать без приглашения, оставив на покрывале мокрый след. – Я весь промок, пока под твоим забором сидел.

Я закатила глаза.