Вероника Добровольская – Семейные тайны. Книга 13. «Мышка» из Мышкина (страница 2)

Харитон не верил в привидения. Но однажды ночью, он вошел к Соколову и замер: у места, где спал Богдан, стояла странная тень. Седой мужчина в легкой, почти неземной одежде – длинной рубахе с разрезами по бокам и мятых штанах – босиком, он смотрел на командира. Харитон затаил дыхание, и видение исчезло. Он не мог поверить своим глазам: это был отец Богдана. Рассказывать об этом он не стал.

Бой начался спустя считанные минуты. Харитон перевязывал раненого, когда внезапно ощутил леденящий холодок. Подняв голову, он вновь увидел призрака. Тот стоял над ним, не отрывая пристального взгляда.

"Уходите! Уходите!" – Отчаянно забилось в голове Харитона.

– Богдан! – Харитон бросился к лейтенанту. – Там!

– Ушел! – Рявкнул Богдан, испепеляя Харитона взглядом, – твое место у раненых! Что ты здесь забыл? – проорал он сквозь грохот выстрелов, щедро приправив свою речь отборным матом.

Харитона это взбесило. – Призрак твоего отца ко мне приходил! – выпалил он, внезапно осознав, что Богдан наверняка сочтет его сумасшедшим и пристрелит на месте. – Он просил уходить.

Богдан опустил автомат. Сплюнув под ноги, он взглянул на Харитона. В его глазах не было ни тени недоверия, лишь холодное равнодушие. На этой войне случалось всякое: у кого-то обострялась интуиция до звериного чутья, к кому-то являлись ангелы-хранители или тени умерших родственников. Под чудовищным психологическим давлением мозг выкидывал самые невероятные вещи. Но его отец появлялся лишь тогда, когда Богдану было особенно тяжело или угрожала смертельная опасность. Молчаливый, он просто смотрел. Однажды, после какой –то передряги, когда Богдан лежал в больнице, отец пришел. Стоял над ним, и в его взгляде не было ни укора, ни осуждения – только боль.

– Скажи хоть что-нибудь! – Прохрипел тогда Богдан.

– Что ты, сынок? Пить? – Рядом сидела мать. Она встрепенулась и бросилась к нему.

– Мам! – Богдан посмотрел на неё. Он хотел рассказать об отце, но тот покачал головой, погладил жену по волосам, коснулся губами её плеча, смахнул невидимую слезу и растворился в воздухе. Женщина вздрогнула, выпрямилась. На её лице появилась слабая улыбка. Она дотронулась до плеча и грустно посмотрела на сына. Именно тогда Богдан решил поступить в военное училище.

Богдан вздохнул и кивнул.– Иди, брат, я тебя понял.

По роте прошел тихий приказ, и ночь сомкнула свои объятия над ротой, растворив её в лабиринте руин. Собравшись в точке сбора, солдаты вздрогнули от оглушительного взрыва, разорвавшего ночную тишину. Дом, который они покинули мгновения назад, взметнулся в небо багровым пламенем. В этом адском зареве, словно призрак, застыл их лейтенант.

– Эй! Барс! Ты где? У нас для тебя предложение! – Неожиданно раздались крики.

На лице Богдана промелькнула ироничная улыбка. Харитон заметил, как в глазах лейтенанта была ледяная ярость.– Братцы, кому интересно их предложение? – Спросил Богдан. В ответ раздался тихий смех. – Никому? Странно! Тогда чего мы ждем? Карету не подадут. Уходим!

Харитон видел, как Богдан оставался на месте до последнего солдата, не отрывая взгляда от бушующего пожара.

Богдан погиб у Харитона на глазах, когда тот провожал его. Роту вывели из боя, подарив три дня передышки – целую вечность. Но Харитону нужно было в другую роту, где погиб врач. Почему не БТР? Почему вертолет? Нелепое стечение обстоятельств. И вертолет какой-то странный – на боку ярко сияло солнце. Он уже взлетел, когда Харитон увидел, как Богдан рухнул на землю. В то же мгновение рядом возник отец Богдана, обнимая бездыханное тело сына. Беззвучный крик призрака, казалось, разрывал облака.

Харитон замер, прикованный взглядом к этой страшной картине. Винты вертолета гудели, поднимая в воздух пыль и грязь, но он не слышал ничего, кроме этого безмолвного вопля, исходящего, казалось, от самой земли, пропитанной кровью. Он должен был лететь, должен был помочь, но ноги словно приросли к месту. Солнце на борту вертолета теперь казалось издевательским, насмешливым символом жизни, отнятой так внезапно и жестоко.

В голове пульсировала одна мысль: Богдан. Еще вчера они смеялись, делились последней сигаретой, мечтали о доме. А теперь… Теперь только холодное тело в руках призрака. Харитон почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Он отвернулся, пытаясь сглотнуть ком, но не смог. В глазах защипало от слез, которые он не позволял себе проливать. Война не терпит слабости. Но сейчас, глядя на это горе, он чувствовал себя беспомощным ребенком.

Вертолет набрал высоту и скрылся за горизонтом, унося Харитона прочь от этого места, прочь от Богдана. Но он знал, что этот молчаливый крик будет преследовать его всегда. Он будет слышать его в каждом взрыве, в каждом выстреле, в каждом шепоте ветра. Он будет видеть лицо Богдана в каждом молодом солдате, смотрящем на него с надеждой и страхом. И он будет помнить, что жизнь – это хрупкая вещь, которую можно потерять в одно мгновение. И что он, Харитон, должен жить за двоих. Вдруг вертолет захрипел, его стало трясти, он резко пошел вниз и рухнул на полуразрушенные высотки. Харитона выбросило, он ударился грудью о край и повис, зацепившись формой. Неожиданно почувствовал холод, открыл глаза и увидел призрак отца Богдана, он держал его за руку и вытягивал наверх. Уже наверху он услышал:– «Долг оплачен, сын за внука».

«-Стой! Богдан жив?» – Неожиданно спросил Харитон и увидел, как призрак покачал головой и завыл как ветер, схватился за голову и растворился.

– Мышикин, ты меня слышишь? – Харитон слышал какие-то голоса, но глаза не мог открыть.

– Он живой! В госпиталь срочно!

– Богдан, Богдан! – Простонал Харитон.

– Погиб лейтенант, тебя проводив. Он спас детей. Там смертник хотел в автобус ударить, а там дети. Он стрелял в него до последнего, пока бомба не рванула, самого в клочки порвало. – Голос был злой и прерывистый.

Харитон вдруг не понял, что он тогда видел?

Харитон попытался приподняться, но острая боль пронзила спину. Он застонал и снова провалился в темноту. В голове мелькали обрывки воспоминаний: вертолет, солнце на борту, падающий Богдан, призрак отца… Что из этого было реальностью, а что – бредом раненого сознания?

Когда он снова открыл глаза, над ним склонилось незнакомое лицо в белом халате. Яркий свет резал глаза, и Харитон попытался отвернуться.

– Тихо, тихо, лежите, – успокоил его врач. – Вы в госпитале. У вас сломаны позвонки, сотрясение мозга и ещё кое-какие ушибы. Но вы живы.

– Богдан…, – прохрипел Харитон. – Он…

Врач помрачнел.

– Лейтенант погиб. Героически погиб. Спас автобус с детьми от террориста-смертника.

Харитон закрыл глаза. Значит, это правда. Богдан мертв. Но что тогда с вертолетом? И с отцом Богдана?

– Что случилось с вертолетом? – Спросил он, стараясь говорить как можно четче.

– Каким вертолетом? Вы оказались под завалом дома. Вас с трудом откопали – Ответил врач.

Харитон молчал, он не мог понять, что это было?

– Я… я видел его, – прошептал Харитон. – Отца Богдана. Он… он меня спас.

Врач посмотрел на него с сочувствием.

– У вас шок, – сказал он. – Вам нужно отдохнуть.

Харитон знал, что врач ему не поверит. Да и сам он не был уверен, верит ли себе. Но он помнил холод прикосновения призрачной руки, помнил слова: «Долг оплачен, сын за внука».

Может быть, это был просто сон, порожденный болью и горем. А может быть… Может быть, в этом мире есть вещи, которые мы не можем объяснить.

Харитон закрыл глаза и попытался уснуть. Но сон не приходил. В голове снова и снова всплывали образы: Богдан, солнце на вертолете, призрак отца. И он знал, что никогда не забудет этот день. День, когда он потерял друга и, возможно, увидел то, что не должен был видеть.

Он должен жить. Жить за двоих. За себя и за Богдана. И он должен помнить. Помнить о хрупкости жизни, о героизме и о том, что даже в самой страшной войне есть место для чуда. Или для призрака.

Харитон открыл глаза и посмотрел в потолок. Он не знал, что ждёт его впереди. Но он знал одно: он будет жить. И он будет помнить Богдана. Всегда.

Белая палата. Боль, прожигающая насквозь. Перелом шестого и седьмого грудных позвонков. Наркотический сон, тяжелый и короткий.

Сквозь пелену забытья донесся её голос: -Я развожусь с тобой. И знай, сын не твой. Не пытайся его увидеть!

Он смотрел вслед уходящей шатенке, пытаясь что-то сказать, но из горла вырвался лишь дикий крик, полный боли и отчаяния. Прибежавшие медсестры вчетвером едва справились, чтобы сделать ему укол. Несколько дней он пролежал, молча, устремив взгляд в потолок, равнодушно принимая пищу, боль, манипуляции с уткой, капельницы, визиты врача. А потом накатила такая волна обиды и злости, что он дал себе слово: ОН ВСТАНЕТ И ПОЙДЁТ.

Это слово стало его мантрой, его молитвой, его проклятием. Каждый вдох, каждый выдох, каждое мгновение мучительной боли – всё было подчинено этой цели. Он начал с малого: шевелить пальцами ног, потом – напрягать мышцы бедер. Боль была адской, но он терпел, стиснув зубы до скрипа. Физиотерапевт, молоденькая девушка с сочувствующими глазами, сначала смотрела на него с жалостью, потом – с удивлением, а затем – с восхищением. Она помогала ему, подбадривала, но основную работу он делал сам, вгрызаясь в реабилитацию с маниакальным упорством.