Вероника Белл – Дорога из стекла (страница 45)
– Наверное, есть только один ответ. Там, где тебя не было в это время, был я.
«Он был какой-то странный, будто сам не свой, сказал, что ему нужно сделать что-то очень важное, выпил залпом весь бокал и ушел…»
– Ты ехал ко мне после клуба? Зачем? – я понижаю голос, будто надеюсь, что Шон не услышит эти слова и не ответит на них.
На самом деле могли быть сотни вариантов… Кайла могла перепутать время. На вырванной странице дневника могло быть написано все что угодно. Записку мог подбросить любой из присутствующих… Или нет? Слишком много совпадений.
– В какой-то момент я ведь тоже подумал, что ты могла… – тихо произносит Шон. – И ведь на это были причины. Твоя ложь. Отсутствие алиби, у единственной из присутствующих. И эти странные взгляды, связь с Брендоном.
Я начинаю нервно смеяться.
– Связь? Чего? Брендон – мой лучший друг.
В голове постепенно складывается цепочка… даже думать не хочу о том, какой вывод можно сделать из двух фактов, которые назвал Шон.
– Ты до сих пор не поняла? Нами кто-то очень умело манипулировал, Лиззи. Настроил друг против друга, зная, что в таком случае будет только один исход.
Я несколько секунд смотрю ему в глаза, не произнося ни слова. Звучит очень правдоподобно. Только…
– Я не знаю, могу ли тебе верить, – шепотом произношу я, кусая губы. – Шон… я должна увидеть страницу дневника. Что произошло на самом деле?..
Он, лишь секунду помедлив, вытаскивает из внутреннего кармана кожаной куртки свернутый в несколько раз листок и протягивает мне.
В ту ночь…
«братик был свидетелем несчастного случая. Парень из его компании в почти бессознательном состоянии толкнул мужчину, который грозился вызвать полицию, пытаясь отобрать у него телефон… и этот человек ударился головой об угол лавочки. Он уже не дышал. Ребята испугались и ушли, не вызвав ни полицию, ни скорую. Но на Шона повлияло не только это событие. Той же ночью произошло кое-что еще… Он сделал больно Лиз, которая искренне пыталась помочь, и за это себя ненавидит. Я не была удивлена, услышав это. Я всегда знала, что в душе, не признаваясь в этом даже себе, Шон испытывает к Элизабет сильные чувства».
Дальше идет запись от следующего числа.
Я смотрю на листок, перечитываю последнюю строчку снова и снова, боясь поднять взгляд. Эти секунды кажутся вечностью…
– Давай пропустим стадию «ой, как неловко», – произносит Шон и после паузы, длящейся несколько секунд, добавляет: – Я перед тобой виноват, Лиззи. Я постоянно причинял тебе боль. В первый раз, когда я увидел тебя, ты показалась мне не такой, как все. А потом ты уронила торт на мою любимую рубашку, и я почему-то решил, что ты сделала это намеренно. Что-то такое было в твоем взгляде… он будто всегда смеялся. А дальше все как-то пошло само собой. У нас были очень странные отношения. Мне было интересно наблюдать за твоей реакцией на мои колкие слова: в твоих глазах загорались искры. И главное, ты смотрела так только на меня. Я уже тогда что-то чувствовал, только не понимал, что именно. Мне хотелось, чтобы ты была рядом, чтобы смотрела на меня так, как ни на кого больше, но я не мог переступить юношескую гордость и изменить привычки. Между нами вырастала стена, становилась все толще, и лишь иногда она разрушалась – такие моменты я любил больше всего на свете. Я привык, что мне достается все, что я хочу. Деньги, девушки, машины… И вот происходит такое… я злился на себя, но на тебя еще больше. Хотел подавить в себе это чувство, но ничего не получалось! И… я ведь привык всегда быть сильнее. А ты не ломалась и этим выделялась среди других. Потом ты начала встречаться с Максом, и тогда мне стало казаться, что я ненавижу тебя. Такую неприступную и идеальную во всем.
Лишь в этот момент я решаюсь поднять взгляд.
– Идеальная во всем? Поверь, это не так. Я бываю высокомерной, вспыльчивой и имею ужасную привычку влюбляться в придурков!
Уголки губ Шона приподнимаются, взгляд становится ясным. Какая-то часть меня жаждет сократить расстояние между нами, а другая все еще чувствует исходящую от него опасность.
– Это все может быть ложью, игрой, – пристально глядя на меня, произносит Шон. – Здесь нет фактов, есть только десятки разных вариантов произошедших событий. Суть в другом. Ответь мне на один вопрос: ты мне веришь? Не фактам и доказательствам, не логике. Ты можешь довериться мне?
Он прав. Мы не можем ничего друг другу доказать. Макс говорит, что нужно опираться на факты, но что делать, если они противоречивы? Сейчас я ставлю на кон свою жизнь. И даже если я ошибусь, для меня этот выбор останется правильным.
– Я верю, – произношу я. – Но как же я могла подумать… Прости…
Я подношу ладони к губам, осознавая, в чем обвиняла Шона, и представляя, через что сейчас проходит он. Неуверенные шажки навстречу друг другу сменяются стремительным рывком, сдержанность – теплыми объятиями. Я и не знала, что даже в таком аду есть место для счастья. Я прижимаюсь щекой к его груди, не думая ни о чем и просто наслаждаясь этими секундами: когда не нужно быть сильной, испытывать неловкость, грусть или злость; мечтать быть ближе и в то же время отталкиваться друг от друга, как одинаковые полюса магнита. Просто быть рядом…
– Мы ведь чуть не убили друг друга на этих гонках, – тихо произношу я.
– Я был уверен в том, что ты освободишь дорогу.
– А я в том, что ты остановишься. Мы просто идиоты…
– Зачем ты ездила под другим именем? Зачем ты вообще участвовала в гонках? – спрашивает Шон.
– Помнишь, ты однажды сказал, что мне слабо?
Шон тихо смеется, а я с улыбкой на губах слушаю его смех.
Мы разговариваем так, словно никогда и не были врагами. И в то же время словно боимся, что этот момент когда-нибудь прекратится.
Я верю. Несмотря ни на что. Да, он причинял мне боль, но еще избавлял от страданий. Если бы его не было все эти годы в моей жизни, она была бы пустой. Что бы я ни говорила до этого, я никогда не смогла бы отказаться от этих чувств и эмоций. Сейчас я это понимаю.
– Мне нужно забрать заявление из полиции, – говорю я, чуть отстранившись, чтобы посмотреть в глаза Шону.
– Ты уже ничего не сделаешь: до них наконец дошло, что это не было самоубийством.
– Я поговорю с Оулдманом и все объясню. Он поймет.
– И что ты скажешь? Что я пришел к тебе домой и сказал, что никого не убивал? Ты знаешь, что они о тебе подумают? Впустила в дом человека, который пытался тебя убить, а потом поверила ему на слово.
Да, звучит ужасно…
Я перевожу взгляд на оконную раму. На улице уже темно.
– Где ты ночевал все эти дни? – спрашиваю я.
– Есть одна квартира за городом, которая не зарегистрирована ни на меня, ни на родителей.
– Наверное, далеко, – я прикусываю губу и обдумываю то, что собираюсь сказать. – Ты можешь сегодня остаться у меня. Мамы не будет до завтрашнего вечера, а полиция точно не будет искать тебя здесь.
Двусмысленный взгляд Шона заставляет меня опустить глаза.
– Я останусь, Лиз, – произносит он.
Это странно… но сейчас я счастлива. Наверное, так чувствует себя человек, которому врачи поставили смертельный диагноз, а потом сообщили, что произошла ошибка.
Шон подходит к кухонному шкафчику, достает вино и уже через несколько секунд протягивает мне наполненный бокал.
Я делаю несколько глотков, глядя в окно.
– Уже поздно, я устала и хочу спать. Пошли, твоя кровать недалеко, – произношу я, направляясь в сторону гостиной.
На самом деле я уверена, что не засну этой ночью. Но я боюсь того, что может произойти, до дрожи в коленях. Лучше нам разойтись прямо сейчас.
Я указываю на ближайшую дверь.
– Покажи свою комнату, – произносит Шон.
Я поднимаю на него взгляд, сомневаясь, что стоит исполнять эту просьбу, но, видя в его глазах что-то теплое и искреннее, иду на компромисс со своим внутренним голосом. Мы поднимаемся на второй этаж. Входя в свою комнату, я тут же окидываю ее быстрым взглядом: да, творческий беспорядок присутствует, но нижнее белье покоится на своей полке. Я сажусь на кровать и перевожу взгляд на Шона, который с интересом рассматривает что-то на моем столе. Присмотревшись, я понимаю, что это мой старый альбом с рисунками, который я почему-то до сих пор не выбросила, хотя давно уже не рисую. Это память о детстве. К тому же там не только мои рисунки: несколько картинок нарисованы Евой, и сейчас они особо дороги для меня. Я больше всего любила рисовать людей.
– Получилось довольно похоже, – произносит Шон, показывая мне один из рисунков.
– На кого? Ведь я не рисовала знакомые мне лица, – говорю я, еще не посмотрев на листок, – только…
Приглядевшись, я замолкаю. Черт. Если бы я вспомнила об этом раньше…
Острые скулы, орлиный взгляд, темные глаза и взъерошенные волосы, аккуратными штрихами отчерченные на бумаге, не оставляют никаких сомнений в том, кто на ней изображен.
Я даже не знаю, почему решила нарисовать его… но помню, как старательно пыталась передать этот образ.
– Да… – признаю я, опуская взгляд. – Я неплохо рисовала.
Шон садится рядом со мной слишком близко. Я боюсь подумать, какие он сделал выводы из того, что сейчас увидел.
– Сколько тебе было тогда? Наверное, четырнадцать. Почему ты…
– Рисовала твой портрет? – закончила я за него эту фразу, решив, что будет невыносимо слышать эти слова из его уст. – Не знаю. Просто захотелось.