Вернер Херцог – Каждый за себя, а Бог против всех. Мемуары (страница 47)

В Норт-Поле я натолкнулся на стену молчания и неприятия. Под угрозой судебного преследования мне было запрещено вступать в контакт с участниками заговора, полиция начала интересоваться моим видом на жительство, средняя школа встретила меня прямыми угрозами. Пришлось признать, что тут ничего не поделаешь.

На след этой истории меня навел Эрик Нельсон. Это продюсер, с которым я в 2005 году делал «Человека-гризли», а потом фильмы про Антарктиду и пещеру Шове. Именно он настоял, чтобы я немедленно занялся съемками «В бездну», хотя не было ни синопсиса, ни финансирования: казнь Майкла Перри, осужденного за убийство, должна была состояться совсем скоро. Благодаря этому фильму и еще восьми сериям об узниках, ожидающих смертной казни, я заглянул в глубочайшую пропасть.

Эрик появился на моем пути на небольшом фестивале фильмов о природе в Вайоминге. Он заговорил со мной и сразу же помог мне найти финансирование, познакомив с бывшим там же редактором японского канала NHK. Это было на стадии подготовки к фильму «Белый бриллиант» о дирижабле в джунглях Гайаны. Вернувшись в Лос-Анджелес, я зашел к Эрику в его продюсерскую фирму в Бербанке, чтобы поблагодарить за самоотверженную помощь. Когда я встал, чтобы уходить, то понял, что не вижу ключей от машины, и мой взгляд заскользил по низкому стеклянному столику, стоявшему передо мной, по бумагам, DVD и недоеденному завядшему салату в пластиковой тарелке. Эрик подумал, что я нацелился взглядом на одну бумагу на столе, и протянул мне какую-то заметку. «Прочти-ка вот это. Мы задумали интересный проект на Аляске». Вернувшись домой, я прочел одну из первых статей о Тимоти Тредуэлле, который много лет прожил среди диких медведей гризли на Аляске, твердо уверенный, что призван защищать их от браконьеров. При этом в своем понимании дикой природы он перешел грань, почти как у Уолта Диснея: приближался к медведям на расстояние вытянутой руки, гладил их морды, говорил им, как сильно он их любит, пел им песни. Он снял киноматериалы уникального качества и красоты, но после тринадцати вылазок в заповедник на все лето его вместе с подругой разорвал и сожрал медведь. Эта идея для фильма возникла из ниоткуда, и я просто обязан был его снять. Я преисполнился решимости, и это заставило меня тут же вернуться к Эрику. Я спросил его о статусе проекта и узнал, что съемки нужно начинать самое позднее через десять дней, потому что на Аляске в конце лета уже начался ход лосося, во время которого множество гризли выходят на рыбалку вдоль рек. Я осторожно добрался до решающего вопроса: кто режиссер? Эрик смотрит на меня и с едва заметной задержкой произносит: «I am kind of directing this film», «Да вроде бы я». Я услышал это «вроде бы» и понял, что он не совсем уверен в себе. Посмотрев на него, я, как нечто само собой разумеющееся, с той же подлинной убежденностью, как в годы своего увлечения религией, заявил: «Нет. Этот фильм буду снимать я». Я протянул ему руку, и от страха, а может, от облегчения он ее пожал. Два дня спустя я уже был на Аляске.

Как я уже сказал, кроме «Человека-гризли» вместе с Эриком Нельсоном, настолько же умным, насколько и сложным человеком, мы сняли еще целый ряд фильмов. После девяти наших фильмов из камеры смертников предполагалось снять еще четыре из той же серии в Техасе и Флориде. Однако мне уже начали сниться кошмары по мотивам последней снятой нами серии – это была история об одном молодом человеке, который в наркотическом угаре устроил неудачный сеанс изгнания бесов из маленькой девочки, только что начавшей ходить и говорить, и совершил неописуемо страшное убийство. Я просил детективов следственной группы показывать мне только снимки места преступления, но не жертву, однако по ошибке они неожиданно показали на экране труп маленькой девочки. Я увидел нечто столь чудовищное, что описать это невозможно. Я никогда не боялся заглядывать в бездну, но то, что я видел, не дай бог увидеть моим злейшим врагам. Когда я все же собрался и был готов продолжать съемки фильмов о приговоренных к смерти, то однажды ночью проснулся от крика. Рядом со мной проснулась Лена, она тоже слышала вопль. Это был мой собственный крик. В этот момент я понял, что немедленно должен прекратить снимать этот сериал. Надо вести бухучет собственных чувств.

С Эриком у меня были и другие идеи для фильмов, но все они как-то ушли в песок. Я никогда не реагировал достаточно быстро и не брался за ту работу, которую надо было сделать срочно, если еще не закончил свой предыдущий фильм. Словно я хотел идти наравне с течением быстрой реки, но поспевать за ним мне не удавалось даже при том, что сейчас я работаю быстрее, чем прежде. Правда, финансировать фильмы стало труднее, потому что изменилась ситуация в кинопрокате. Все дистрибьюторы моих фильмов испарились, а арт-кинотеатры, к которым я и раньше относился с подозрением, за немногими исключениями вымерли. Зато мои работы все больше и больше присутствуют в интернете. Я всегда считал, что делаю мейнстримное кино, разве что это не явный мейнстрим. Но вполне может быть, что я сам себя в этом убедил, чтобы расхрабриться. С цифровыми камерами и цифровым монтажом я теперь могу работать гораздо быстрее, чем раньше. Если преувеличить, можно сказать, что теперь я могу монтировать с такой же скоростью, с какой думаю. Создавая последние фильмы, я стал чувствовать себя свободнее: такую же свободу можно ощутить, когда начинаешь бегло говорить на иностранном языке.

Разные задумки гонятся за мной, как фурии, но также они и бегут от меня. Мне хотелось снять игровой фильм об Оноде на острове Лубанг, еще – картину о детях-солдатах в Африке. В этом фильме девятилетние воины разоряют магазин свадебных принадлежностей. Жених босой. На нем разодранные спортивные штаны и сверху фрак на голое тело, фалды которого доходят ему до пят. Невеста, тоже мальчишка, в слишком большом свадебном платье, шлейф тянется по размокшей от дождя улице, ноги в белых туфлях на каблуках, и они тоже слишком велики. Оба стреляют из своих «калашниковых» по всему, что движется: собакам, машинам, людям, свиньям. Мертвый лежит на улице, его никто не убирает. Сначала он чернеет от мух, затем слетаются стервятники, потом собаки растаскивают его кости. Через две недели там, где лежал убитый, остается только темное пятно. Про это мне рассказывал британский корреспондент в Африке Майкл Голдсмит, которого едва не убил золотым скипетром Жан-Бедель Бокасса. Незадолго до этого Бокасса велел короновать себя как императора Центральноафриканской империи. Голдсмит провел много месяцев в самом зловещем из всех застенков, тюрьме Нгарагба. Но это было задолго до нашего фильма «Эхо темной империи», снятого о Бокассе в 1990 году. После этих наших съемок Голдсмит снова отправился в путь. Во время гражданской войны в Сьерра-Леоне его захватила группа повстанцев, и он видел в свое зарешеченное окно, как расстрелянный исчез, за две недели постепенно превратившись в отвратительное темное пятно на дороге. В 1991 году Майкл присутствовал на венецианской премьере моего фильма «Крик камня», он умер спустя всего три недели. Он успел посмотреть на видео наш фильм о Бокассе. Снимая «Эхо темной империи», я заходил в холодильную камеру, где французские десантники, изгнавшие Бокассу, обнаружили половину министра внутренних дел (а может, это был какой-то другой высокопоставленный политик) в глубокой заморозке. Он все еще висел там, подвешенный за пятку так же, как подвешивают половинки свиных туш. Бокасса велел расстрелять его за предательство, а после устроил банкет, на котором потчевал гостей мясом министра. Поскольку гостей была всего дюжина, повар решил приготовить только половину, а вторую часть заморозил и сохранил. Второй процесс против Бокассы, на котором он снова был приговорен к смерти, был снят на видео общей продолжительностью свыше трехсот часов. Повар дает точные показания как свидетель, но защищающий Бокассу модный французский адвокат издевательски называет его обманщиком, потому что тот заявил, что рука министра сохранила рефлексы, когда он ее отрезал. Адвокат развлекает присутствующих театральничаньем, он кричит, что рука, должно быть, упала на пол и убежала, как паук. Он это придумал сам, и видно, что Бокасса слушает его прямо-таки с восторгом. В 1977 году, спустя одиннадцать лет после путча, Бокасса сам себя короновал императором, устроив гигантское театрализованное представление, на которое ушла треть государственного бюджета страны. Церемония проходила в костюмах и украшенных позолотой каретах, как во время коронации Наполеона Бонапарта. Оркестр военно-морских сил Франции играл венские вальсы на специально построенной арене, напоминавшей Версаль. У Бокассы было семнадцать жен и пятьдесят четыре признанных им ребенка. Своего любимца, четырехлетнего малыша, он назначил фельдмаршалом, и мальчик спал в парадной форме на бархатном возвышении рядом с троном. Позже Бокасса объявил себя тринадцатым апостолом, но Ватикан его не признал. Когда я был в Банги, столице ЦАР, на заброшенной и обветшавшей арене, где проходила коронация, и хотел снять все еще сохранившийся стальной остов трона, вмешались солдаты и нас арестовали. Прошло совсем мало времени, и нас второй раз взяли под арест. И снова привели к действующему министру внутренних дел. Дело выглядело уже совсем скверно, и я решил быстро завершить съемки.