Вернер Херцог – Каждый за себя, а Бог против всех. Мемуары (страница 49)

Они выросли в Йоркшире, и по их репликам кажется вполне правдоподобным, что их деспотичный отец их насиловал. Это, видимо, и было причиной, по которой они жили столь уединенно и вступили в любовную связь именно со своим соседом, водителем грузовика. Они встречались с ним в садовом домике, стоявшем на границе их участков. По их рассказам, несколько лет все шло хорошо, но однажды этот мужчина объявил, что собирается жениться и теперь встречи нужно прекратить. Близняшки не могли этого вынести. Они подкараулили своего бывшего любовника и осыпали его непристойностями – в один голос. Они остановили его грузовик, бросившись наперерез, вытащили водителя из кабины и синхронно отмутузили его сумочками. На суде председательствующий судья разрешил им говорить в один голос, хором давая показания. Сначала их попытались вызвать для дачи показаний поодиночке, но это вывело их из себя. Они говорили хором, жестикулировали синхронно и в возбуждении вместе тыкали указательными пальцами на обвинителя: «He is lying, don’t you hear that he is lying, the bucking fastard is lying!» – «Он же врет, разве вы не видите, что он врет?..» И тут они одновременно сделали одну и ту же ошибку, сказав «bucking fastard» вместо «fucking bastard». Что-то вроде «клядский бозёл». Фильм так и должен называться, «Клядский бозёл». Истец выиграл дело, а близнецы были приговорены к месяцу заключения условно с предписанием держаться подальше от водителя грузовика. Они оказались в беспомощном положении, британская желтая пресса устроила на них охоту, и тут их приютил инженер-текстильщик на пенсии, поселив в маленькую чердачную квартиру в своем доме. Но их трагедия на этом не закончилась. Внизу располагался небольшой ремонтный цех, владелец которого вдруг стал их преследовать. По ночам он взбирался на крышу, прилегающую к их квартире, чтобы подсматривать, как они раздеваются. Он таки сверзился оттуда, и, когда я впервые пришел к близняшкам, обе ноги у него были в гипсе. Как-то раз подмастерье из того же ремонтного цеха, панк, повалил одну из сестер, Фреду, на землю в проходном дворе и отрезал ей косы – наверное, чтобы сестер можно было различить. Тогда Грета тоже отрезала себе косы.

Поскольку они жили скрытно, я нашел их по опубликованной в газете фотографии дома, в котором они жили. На заднем фоне можно было разглядеть табличку с названием улицы, какой-то перекресток и большой щит компании с мировым именем – в лондонском телефонном справочнике было две страницы адресов филиалов этой фирмы, но в сочетании с названием улицы я вычислил их адрес. Интернета тогда еще, в сущности, не было. Близняшки ответили на мое письмо, и у нас с самого начала установилось взаимопонимание. Они почти никуда не выходили, так что я предложил сводить их в ресторан, но это им как-то не пришлось по душе. Тогда я спросил: «Как насчет фиш-энд-чипс в забегаловке тут, за углом?» Это их больше устраивало, но они все равно некоторое время дуэтом шептались друг с другом. «Хорошо, мы можем сходить с вами», – объявила мне Грета – она занимала пост министра иностранных дел, а Фреда распоряжалась делами внутренними. Письма обычно начинала Грета – у меня есть их письма, – она писала две первые строчки, но потом Фреда повторяла тот же текст еще раз. Позже в письмах слова словно бы отодвигались друг от друга. Грета начинала строчку правой рукой у левого края листа, а Фреда одновременно писала левой рукой справа, но не задом наперед по одной букве, а слово за словом от края к середине страницы. В центре обе половины строки встречались, образуя связное предложение. Перед этим выходом в свет они велели мне подождать буквально минуту – им надо было прихорошиться. Но время шло и шло, а они все никак не возвращались. Не вышли они и двадцать минут спустя. Через полчаса я пошел посмотреть, что все-таки происходит. Дверь в ванную была открыта, они были там, и я должен описать, что я увидел. Грета поправляла косынку перед зеркалом, это длилось секунд десять, и вдруг ее отражение словно бы перестало ее слушаться: из зеркала протянулась рука и убрала прядь волос под косынку. Никакого зеркала у них не было – близняшки использовали друг друга в качестве отражения, стоя напротив друг друга и делая одно и то же. После ряда встреч мне пришлось с ними распрощаться, потому что я попал в их эротический прицел. Они настаивали, чтобы я у них переночевал, стремились показать мне, что у них для меня есть еще кое-что на сладкое. Обе они теперь уже умерли. Фрида умерла от рака, а Грета пережила ее на четырнадцать лет; не проходило и дня, чтобы она не сходила к сестре на могилу.

Я вечно не успеваю сделать все, что задумал. У меня есть еще одно неснятое кино о человеке, который становится невидимым. Об этом я записал несколько бесед с Кевином Митником, наверное, самым великим из всех известных хакеров, которого никак не могло изловить ФБР, но в конце концов он все же отсидел пять лет в федеральной тюрьме. Еще я задумал фильм о древнем ирландском короле Суини, который во время великой битвы становится все легче и легче до тех пор, пока не улетает высоко в небо и не опускается на дерево. Сидя на дереве, он начинает петь вместе с птицами, и теперь никто не может сманить его вниз. И только когда он помогает святому монаху вытянуть из земли здоровенную репу, он умирает от натуги. Это кино будет называться «Суини среди соловьев»[45], и оно будет для детей. Но хоть я и не успеваю нагнать все несделанное, я не сбиваюсь с дыхания, а попросту покоряюсь.

28. Истина океана

Блуждая в лабиринте воспоминаний, я часто спрашиваю себя, насколько они изменчивы, что и когда было важно и почему многое исчезает из памяти или окрашивается в другие тона. Насколько истинны наши воспоминания? Вопрос об истине занимал меня во всех моих фильмах. Сегодня он стал актуальным для всех, потому что мы оставляем следы в интернете, а дальше они живут отдельной жизнью. Тема fake news резко вышла на передний план, потому что фейки стали существенно влиять на политику. Но фальшивки были всегда, с тех пор как появились письменные источники. Египетский фараон на барельефе хвалится великой победой, а в то же время у нас есть текст мирного договора с его врагом, из которого следует, что битва закончилась вничью. Мы знаем про лже-Неронов, которые после смерти римского императора вдруг появлялись с огромной свитой в Северной Греции и Малой Азии. Мы знаем про фасады потемкинских деревень, которые, как говорят, восхитили царицу Екатерину во время ее путешествия. Этот список можно продолжать бесконечно.

С самых первых лет своей работы я сталкивался с фактами. Их нужно принимать всерьез, потому что они задают норму, но мне никогда не было интересно делать фильмы, построенные исключительно на фактах. Истина не обязательно должна совпадать с фактами. Иначе телефонный справочник Манхэттена был бы Книгой книг. Четыре миллиона записей, все они фактологически корректны, все проверяемы. Но это ничего не скажет нам ни об одном из десятков Джеймсов Миллеров, которые там есть. Его номер и адрес указаны верно. Но почему он каждую ночь рыдает в подушку? Только поэзия, только поэтический вымысел могут сделать видимым более глубокий слой, своего рода истину. Я придумал для этого понятие экстатической правды. Чтобы объяснить его как следует, понадобилась бы отдельная книга, поэтому здесь я сделаю лишь несколько беглых замечаний. Однако по этому вопросу я до сих пор публично сражаюсь с представителями cinéma vérité, «правдивого кино», которые претендуют на истину во всем жанре документального кино. Автор фильма, по их мнению, должен совсем исчезнуть, превратиться в муху, сидящую на стене. Если это так, банковские камеры видеонаблюдения следовало бы провозгласить идеальным инструментом кинотворчества. Но лично я мухой быть не хочу – я хочу быть жалящим шершнем. «Правдивое кино» – это идея шестидесятых годов прошлого века, его сегодняшних представителей я называю «бухгалтерами правды». Из-за этого на меня яростно нападали. Мой ответ тем, кто возмущался, был таким: счастливого Нового года, бездари.

Французский писатель Андре Жид однажды написал: «Я изменяю факты так, что они становятся больше похожи на правду, чем сама реальность». Похожим образом говорил и Шекспир: «The most truthful poetry is the most feigning», «Самая правдивая поэзия – самый большой вымысел»[46]. Меня это долго занимало. Самый простой пример – статуя «Пьета» Микеланджело в Соборе Святого Петра в Риме. Лицо Иисуса, снятого с креста, – это лицо тридцатитрехлетнего мужчины. Но лицо его матери – лицо семнадцатилетней. Собирался ли Микеланджело обмануть нас? Хотел ли он сжульничать? Неужели ему хотелось запустить в оборот «утку», fake news? Как художник он действует очень своевольно, чтобы показать нам глубочайшую правду двух этих персонажей. Мы и без того не знаем, что такое истина, – ни философы, ни Папа Римский, ни даже математики. Я никогда не рассматриваю истину как неподвижную звезду на горизонте, это всегда деятельность, всегда поиск, всегда попытка приблизиться.

В фильме «Уроки тьмы», где речь идет о горящих нефтяных скважинах в Кувейте в конце первой войны в Персидском заливе, использован эпиграф из Блеза Паскаля: «Смерть звездной Вселенной будет подобна ее сотворению, так же грандиозна и величественна». Это отнюдь не политическое кино, оно не о бесчинствах отступающих иракских войск Саддама Хусейна. Такое можно было каждый вечер в течение целого года увидеть и услышать по телевизору в куда более примитивной форме. Я увидел нечто другое. Когда я прибыл в Кувейт, мне показалось, что здесь совершается нечто большее: событие космического масштаба, преступление против самого Творения. Во всем фильме, похожем скорее на реквием, нет ни одного кадра, в котором можно было бы узнать нашу планету. Этот фильм – своего рода мрачная научная фантастика. Отсюда и цитата перед первыми кадрами – я хотел с самого начала поднять зрителя на высоту, с которой не дам ему опуститься до самого конца. Только вот эпиграф в фильме не из Паскаля, французского философа, который оставил нам чудесные изречения, а сочинен лично мной. Думаю, сам Паскаль не написал бы лучше. И вот еще что: в таких случаях я всегда оставляю намеки, что я что-то выдумал.