Вернер Херцог – Каждый за себя, а Бог против всех. Мемуары (страница 45)

Дела складывались наилучшим образом, когда я работал на съемках, а Лена параллельно занималась каким-нибудь фотопроектом. Когда я снимал «Колесо времени», мой фильм 2003 года с участием Далай-ламы, она работала бок о бок со мной над проектом своей книги «Пилигримы». Я часто таскаю ее фотокамеры, навьюченный как мул, а они довольно тяжелые, некоторые – для широкоформатных съемок. Когда мы вместе с пятью тысячами пилигримов обходили священную гору Кайлас на Тибете, на высоте почти пяти тысяч метров, у Лены началась горная болезнь. Наш як, взятый проводниками, чтобы нести груз, вдруг сбросил его и бешено умчался прочь, на свободу. Поэтому наши проводники оказались нагружены палаткой и продуктами почти до предела своих возможностей. И когда Лена, шедшая передо мной, стала путаться в шагах, я взял еще и ее рюкзак в дополнение к своему.

Работая над собственными проектами, мы побывали в столовых горах Тепуи, что на границе Венесуэлы и Бразилии, мы были в Мексике, были в Японии, когда я ставил оперу «Тюсингура», и там вместе со мной Лена познакомилась с Хироо Онодой, японским солдатом, который сдался только через двадцать девять лет после окончания Второй мировой. По многим признакам он пришел к выводу, что война еще идет, и только много позже узнал, что это были другие войны, которые вела Америка в Корее и Вьетнаме. Я только что написал о нем книгу, «Сумерки мира». Лена и я были вместе в пещере Шове во французском департаменте Ардеш на съемках фильма «Пещера забытых снов» 2010 года; на съемках игровых фильмов «Непобедимый», «Королева пустыни» и «Соль и пламя» мы побывали соответственно в Прибалтике, Марокко и на солончаке Уюни в Боливии. Для моего недавнего игрового фильма в Японии, «ООО “Семейный роман”», Лена снова делала фотографии для прессы, а работа над фильмом «Встреча с Горбачевым» стала для нас особым переживанием, потому что мы оба побывали в России. Кстати, мы не говорим друг с другом ни по-немецки, ни по-русски. Оказалось, что хорошо быть на одном уровне, который не совсем ее и не совсем мой. Мы очень внимательны к словам благодаря тому, что язык для нас обоих не родной.

26. В ожидании варваров

Мне предложили проект игрового фильма, основанного на романе «В ожидании варваров» Дж. М. Кутзее, и мы вместе с автором отправились на поиски подходящей локации в Центральную Азию, в Кашгар Синьцзян-Уйгурского автономного района Китая. Затем двинулись оттуда в горы, где близко сходятся границы Пакистана, Афганистана, Киргизии и Узбекистана. Еще мне хотелось поискать натуру на Гиндукуше и на Северном Памире. Там, в Таджикистане, я уже однажды сыграл в фантастическом фильме Петера Фляйшмана «Трудно быть богом» роль исступленного пророка, которого, впрочем, уже через двадцать минут после начала убивают копьем в спину. С Кутзее у меня очень быстро сложился контакт, но на этот фильм денег так и не нашлось. Жизнь в Кашгаре и положение уйгуров с тех пор сильно ухудшились, но тогда еще существовал еженедельный рынок, который посещали двести тысяч уйгуров со всех окрестностей. Там все было как и тысячу лет назад на Шелковом пути: бородатые мужчины, говорившие на языке, родственном турецкому, мусульмане в длинных одеяниях и в меховых шапках. Помню часть этого оживленного рынка, на которой примерно три тысячи мужчин продавали только петухов; у каждого под мышкой был петух. Помню затор на дороге, в котором застряло восемь сотен ослиных повозок, – здесь все перепуталось со всем, а ослы истошно вопили. Помню, как толпа вдруг расступилась, словно по чьему-то неслышному слову, и образовала длинный коридор, и по этому коридору ко мне стремительно мчался дивный конь, на котором сидел верхом шестилетний ребенок, босой и без седла. Конь встал передо мной на дыбы, словно он явился из древней былины, взмахнул копытами в воздухе; пятясь, развернулся и галопом умчался прочь. Проход снова закрыла толпа людей подобно тому, как смыкается расступившееся море. Конь тотчас же нашел покупателя.

Для фильма «Мой сын, мой сын, что ты наделал» я вернулся в Кашгар с Леной и исполнителем главной роли Майклом Шенноном, чтобы снять сцены сна. Во сне персонаж Майкла Шеннона в смятении обнаруживает, что оказался в загадочном прошлом в совершенно незнакомой стране. Он идет сквозь толпу на скотном рынке, и каждый человек, каждый без исключения, оборачивается ему вослед, словно он явился из какого-то небывалого места. Для этих съемок мы укрепили на груди Майкла большой деревянный щит, на котором торчали три штатива длиной в руку. На них была установлена камера, снимавшая его лицо. Когда он шел через толпу – и я знал, что так и будет, – каждый, мимо кого он проходил, все до единого, оборачивался ему вслед. Майкл согласился на эту импровизированную сцену в совершенно чужой стране, но только при условии, что я все время буду рядом с ним. Поскольку у нас ни на работу, ни на съемку не было разрешения, получить которое с учетом политической ситуации было бы невозможно, Майкл сказал, что пусть лучше его арестуют не одного, а вместе со мной. Это было законное желание.

Перед просторной базарной площадью были широкие входные ворота, у которых стояло много ханьских полицейских. Мы решились идти на них как есть, с замысловатым устройством на груди Майкла, и пройти сквозь их ряд. Этому я научился у Филиппа Пети, который прежде перебивался на улицах Нью-Йорка как канатоходец, жонглер и фокусник. Когда Всемирный торговый центр был почти достроен, он под брезентом пронес оборудование для натягивания стальных канатов на платформу крыши и как раз спускался по лестнице вместе с одним из своих помощников, потому что лифты еще не работали. Было три часа утра, и вдруг он издалека услышал, что снизу навстречу ему поднимается группа охранников. Было бы ошибкой вернуться назад на крышу: его бы непременно обнаружили, и он не смог бы объяснить своего присутствия. И тут он, недолго думая, поступил именно так, как следовало. Филипп пошел быстрее и начал кричать на своего помощника, какую скверную работу тот сделал, как безответственно, не по стандарту, и как он его засудит, потребует возмещения ущерба. Четверо охранников прижались к стене и пропустили Филиппа, который продолжал яростно ругаться. Правда, в Кашгаре я не кричал на Майкла, но мы двинулись прямо на полицейских, туда, где их стояло больше всего, а я возбужденно говорил на баварском с воображаемым персонажем в униформе, стоявшим по ту сторону линии оцепления. Я глядел этому придуманному человеку в глаза – ведь мало кто решается смотреть прямо в глаза – и спрашивал в воображаемую даль, не видел ли кто-нибудь моего друга Харти. В ответ на это полицейские сделали шаг в сторону, и мы смогли сделать нашу работу. Если бы мы попытались обойти их стороной, это вызвало бы подозрение. Но мы шли прямо по центру – и тут проявляется что-то вроде закона групповой психологии: каждый отдельный человек думает, что если что-то не так, кто-то другой примет меры, а в результате никто не делает ничего.

Я обязан Лене и тем, что решился заглянуть в свои дневники времен «Фицкарральдо». Это целый ворох записных книжек, а мой почерк, сам по себе нормального размера, в них постепенно становится все мельче, доходя до микроскопического. Разобрать в них что-то можно только с лупой, какими пользуются ювелиры. К тому же мне хотелось дистанцироваться от этого времени моей жизни. Однажды, пять или шесть лет спустя после событий, происходивших с 1979 по 1981 год, я открыл эти записки и переписал около тридцати страниц набело. Однако встретиться со всеми этими событиями вновь для меня было сущим кошмаром, и я был уверен, что больше никогда не притронусь к этим записям. Однако спустя два с лишним десятилетия Лена сказала мне, что было бы лучше заняться этими дневниками еще раз, они многого стоят, иначе потом, когда меня не станет, ими займется какой-нибудь кретин. Поколебавшись, я попытался еще раз погрузиться в то, что было мной тогда написано, и неожиданно это оказалось нетрудно. Все, что давило на меня, вся тяжесть как будто испарилась. Так сложилась моя книга «Завоевание бесполезного». Сходным образом многие годы спустя я занялся по настоянию Лены своими записями о встречах с Хироо Онодой. Так получилась книга «Сумерки мира», а то, что я записываю сейчас, тоже началось благодаря вмешательству Лены.

Необычную для себя работу, «Слухи о душе» («Hearsay of the Soul»), я сделал в 2014 году для музея Уитни. Это была иммерсивная инсталляция со множеством проекций работ Геркулеса Сегерса под музыку Эрнста Рейзегера, с которым я сотрудничал во многих моих недавних фильмах. Мне позвонила кураторша музея и попыталась сподвигнуть меня на участие в ближайшем биеннале, но я сразу же сказал «нет», у меня-де проблемы с современным искусством. «Почему?» – спросила она. Я бегло сослался на нелюбовь к арт-рынку и его манипуляциям, на то, что все это сводится почти исключительно к одним только химерическим концептам вместо материальных экспонатов, но так просто отделаться от этой кураторши не получилось. А что, разве я себя не считаю художником? На это я сказал, что не чувствую себя ни художником, ни артистом, эти понятия сегодня применимы к эстрадным певцам и циркачам. Если я не художник, то тогда кто же? Я сказал, что я солдат, и повесил трубку. Лена, которая была рядом, захотела узнать, о чем шла речь. Она сказала, что у меня определенно есть целый ряд проектов, которые еще не превратились ни в кино, ни в литературу, а находятся в некой промежуточной зоне. Она была права, и на следующий день я перезвонил в музей Уитни.