Вернер Херцог – Каждый за себя, а Бог против всех. Мемуары (страница 26)
Вальтер Заксер был исполнительным директором моих фильмов «Каспар Хаузер», «Носферату», «Войцек», «Кобра Верде» и многих других, он участвовал почти во всем, что я тогда предпринимал. Самым большим его достижением был, без сомнения, «Фицкарральдо». Подготовка к этим съемкам велась три с половиной года. Именно он начал строительство двух одинаковых кораблей, для чего потребовалось подготовить инфраструктуру, в данном случае – целую верфь среди джунглей. Он построил лагеря для сотен индейцев из массовки и для технического персонала, нашел этих индейцев-статистов, и с технической точки зрения именно он перенес пароход через гору. Он был удручен тем, что в разных интервью я говорил, будто бы на гору пароход поднял я, хотя это сделал он и его команда. В этих интервью я выражался в метафорическом смысле, что каждый взрослый человек должен догнать белого кита, ну или перетащить через гору пароход. Здесь я хочу внести ясность: с технической точки зрения пароход через гору перенес Вальтер Заксер. Но я хочу также упомянуть вот о чем: на этих съемках наступил момент, когда все могло пойти прахом. Наш бразильский инженер выразил опасение: вбитая в землю опорная свая – на испанском она называется красивым словом muerto, «мертвец» – показалась ему недостаточно прочной, чтобы поднять корабль вверх по склону. Тогда этот инженер сдался и отстранился от работы – мне кажется, он испугался собственной храбрости. В тот момент я взял всю ответственность на себя и велел вбить новый muerto очень глубоко. С технической точки зрения Заксер и здесь был исполнителем этих работ. Эта вновь вбитая свая выдержала бы вес пяти таких кораблей, как наш. Производство фильмов – необычный труд, он может разрушить дружбу. Это и произошло между мной и Вальтером.
17. Privilegium maius, Питтсбург
В двадцать один год я уже снял две короткометражки и неуклонно приближался к большому фильму. Но в то время невозможно было даже представить, чтобы полный метр доверили столь молодому человеку. В этой профессии не было никого младше тридцати пяти. Мне приходилось почти одновременно делать много дел: зарабатывать деньги для фильмов и все же иногда ходить в университет. Тут не обошлось без жульничества: благодаря стипендии у меня водились кое-какие лишние деньги, но я не обладал почти никакими основательными знаниями. На это у меня времени не было. Помню, как попросил хорошего студента, сокурсника, написать за меня работу к семинару, что он и сделал без труда, играючи. В шутку он спросил меня, что ему за это перепадет, и я ответил, тоже в шутку, что обессмерчу его имя. Его звали Хауке Строшек. В 2017 году, на одном официальном мероприятии, где через пятьдесят четыре года после учебы в Мюнхене мне вручали приз Европейской киноакадемии, ко мне неожиданно подошла его дочь. К тому времени Хауке Строшек был уже отставным профессором университета Северного Рейна и Вестфалии. Я назвал в его честь протагониста моего сценария «Признаки огня» и в 1967 году снял по нему фильм «Признаки жизни». Кроме того, я назвал в его честь и еще один фильм, «Строшек», где главную роль сыграл Бруно С., – об этой ленте я еще расскажу. Однажды, когда я был уже довольно известен, я принял участие в литературном конкурсе Баварского молодежного радио и на спор послал им сразу пять коротких текстов. Десять лучших текстов премировались, авторы должны были быть не старше двадцати пяти, и каждая работа должна была начинаться со слов: «Молодой человек стоял посреди…» От имени придуманного сообщества юных авторов я подал пять очень разных текстов, в том числе стихотворение от некоего Венцеля Строшека, снова подписавшись именем моего однокурсника.
На подставной адрес (на самом деле это был адрес моей бабушки в Гросхесселоэ) я получил четыре поздравительных телеграммы, но пятому тексту премию не дали. Тот спор я проиграл.
Впрочем, учась в университете, я очень заинтересовался некоторыми вещами и не бросал их. По истории Средних веков я написал работу о
Этот подход, при работе казавшийся мне само собой разумеющимся, привлек внимание. Я знал, что сейчас у меня нет никакой надежды снять фильм, поэтому согласился, когда мне предложили стипендию в США, и делать для этого мне почти ничего не пришлось. Всех удивило, что я не историк, а хочу в университет, где есть камеры и киностудия, чтобы сразу же начать практиковаться и учиться дальше. Мои первые короткометражные фильмы были, так сказать, моей единственной киношколой. Я мог бы пойти в одну из престижных высших школ, но выбрал Питтсбург: мной владело сентиментальное представление, что там меня не будут окружать разглагольствующие академики – я попаду в город, где настоящие, крепкие люди заняты делом. Питтсбург был городом сталеваров, а я чувствовал к ним симпатию, потому что сам работал на таком заводе. В это же время, в двадцать один год, я за несколько недель написал сценарий «Признаки огня» и подал его на премию Карла Майера, названную именем знаменитого автора немых фильмов – в том числе он написал сценарии «Кабинета доктора Калигари» и «Последнего человека». Несколько месяцев спустя, когда мне только что исполнилось двадцать два, я и в самом деле получил премию; ее денежная часть составляла 5 тысяч марок ФРГ, но, так как в предыдущем году награду не присуждали, в 1964-м я получил 10 тысяч марок, сразу двойную сумму. На это можно было бы сразу снять еще один короткометражный фильм. В тот раз заявки подавали все признанные, а также молодые, перспективные кинематографисты – помню, Фолькер Шлёндорф с «Молодым Тёрлессом» был одним из моих соперников. Впоследствии для киноорганизаций, которые отказывали мне, но поддерживали другие проекты, этот мой успех стал чем-то вроде отрицательной заслуги. Однако я могу указать на то, что тогда мой сценарий обошел всех конкурентов, к тому же я уже снял несколько фильмов, чем не могли похвастаться остальные. Питтсбург оказался моей ошибкой – с одной стороны, сталелитейной промышленности здесь уже почти не осталось, она стремительно сходила на нет, заводы закрылись и потихоньку ржавели; с другой, университет Дюкейн, где находилась моя киностудия, был в то время в интеллектуальном плане отчаянно убогим учреждением. Я даже не подозревал, что качество университетов может так разниться. Но этот город все же стал для меня любим и важен по другим причинам.
В начале шестидесятых еще мало летали самолетами, и я получил дополнительную стипендию, чтобы плыть пароходом. Я сел на корабль «Бремен», то самое судно, на котором за год до меня Зигфрид и Рой[17] работали официантами и развлекали пассажиров фокусами, прежде чем отправиться в Лас-Вегас. На судне я познакомился с моей первой женой, Мартье. Начиная с Ирландского моря целую неделю штормило, и столовая на восемьсот пассажиров за два дня опустела. Всех скосила морская болезнь. Лишь за одним большим и круглым столом собрались матерые путешественники, оставив свои столы, к которым их изначально прикрепили, для кучки пассажиров, которые еще держались на ногах. Мартье отправилась в путь, чтобы изучать литературу в Висконсине. Волнение на море было ей нипочем. Статуя Свободы не произвела на нас впечатления, мы сидели на палубе, занятые партией в шаффлборд[18]. Позже она закончила учебу во Фрайбурге, и мы поженились. Мартье – мать моего первого сына, Рудольфа. Его полное имя – это сочетание имен трех важнейших людей в моей жизни: Рудольф Эймос Ахмед. Рудольф – по моему деду (странно, я всегда думал, что его имя пишется Rudolph, но, внимательно посмотрев записи, обнаружил, что верное написание – Rudolf). Эймос – в честь американского кинокритика, организатора фестивалей и прокатчика Эймоса Фогеля, который был моим наставником, как и Лотте Айснер. Когда я прожил в браке года три, помню, он отвел меня в сторону и спросил, все ли хорошо в моей семейной жизни. Все было в порядке. «Тогда почему у вас нет детей?» – спросил он прямо. Да, подумал я, почему бы и нет, так что Эймос, который с большим трудом сбежал от нацистов и перебрался из Вены в Штаты, – своего рода тайный отец Рудольфа. Ахмед – в честь последнего работника моего деда, который его пережил, а начал работать у него и Эллы еще мальчишкой. Попав впервые на остров Кос в пятнадцать лет, я разыскал его и представился как внук «Родольфо». Ахмед заплакал, потом открыл все шкафы, выдвижные ящики, все окна и двери и сказал мне: «Все это теперь твое». Еще у него была внучка, ей было четырнадцать, и он предложил мне жениться на ней. Его было трудно отговорить от этой мысли, и мои осторожные возражения он стал принимать лишь постепенно – я, мол, еще слишком молод, не смог бы прокормить семью, – пока я не пообещал ему, что назову своего первого сына в честь Рудольфа и в его честь. Ахмед был из турецкого меньшинства на Косе. После распада Оттоманской империи, несмотря на этнические чистки, он остался на острове, который за это время стал греческим. Ахмед работал сторожем на раскопках Асклепиона[19] и ежедневно молча терпел там муки. Как только он раскатывал свой молитвенный коврик, дети бросали в него камнями и кричали: «Ахмед, Ахмед!» Но он творил молитвы и терпел. Он появляется в эпизоде моего фильма «Признаки жизни». У него умерли жена, дочь и даже внучка, и пару лет спустя, когда я снова посетил его при подготовке к фильму, у него оставалась только собака, Бондчук. Но в тот день Ахмед снова открыл все шкафы, ящики и окна и только произнес вместо приветствия по-гречески: «Бондчук апефане», «Бондчук умер». Его пес умер за день до нашей встречи. Мы долго сидели рядом и молча плакали.