Вернер Херцог – Каждый за себя, а Бог против всех. Мемуары (страница 13)

Дитрих, мой отец, жил в мечтах написать большое междисциплинарное исследование, но так и не написал ни строчки. Однако эти научные штудии стали для него отговоркой, чтобы не работать и не зарабатывать своим трудом, как все. В каком-то смысле он оказался тотальным уклонистом. Следующим его женам тоже приходилось самим зарабатывать на жизнь и воспитывать детей. В городе жить он не хотел, предпочитал маленькие деревни в Швабии, а едва становилось достаточно тепло, отказывался также и от одежды. Я и в самом деле помню его в основном голым и загорелым, лежащим на балконе с книгой в руке и заточенным карандашом в зубах. Им он то и дело отмечал важные места. Его отец, мой дед-археолог Рудольф, тоже так делал. Почти все книги в его библиотеке были испещрены пометками и подчеркиваниями на полях, а в последние годы жизни, лишившись рассудка, он стал подчеркивать каждую букву, каждое слово, каждую строчку в книге, от начала и до конца. По своей специальности, биологии, отец никогда не работал, но самостоятельно изучил целый ряд других областей знания – историю, языки, психологию. Он сносно говорил по-японски, потому что интересовался дзюдо. Он выучился на эксперта по почерку и несколько раз действительно выступал в качестве свидетеля-эксперта в судебных делах. В те времена он был одним из немногих специалистов по неевропейским системам письма и однажды, например, правильно опознал арабского террориста, требовавшего выкуп за заложников, по написанному на арабском письму. Но работал он лишь урывками. При посторонних он мог восторженно распространяться о своем обширном исследовании, которое пока что держит под большим секретом, причем он говорил о нем так, будто оно уже закончено и нужно лишь внести небольшие исправления перед отправкой в печать. А ведь не было ни единой написанной строчки, ни слова. Это исследование оставалось исключительно плодом воображения, захватившего отца настолько, что он сам себе верил. То есть в этом отношении он был чистейшим фантазером. Однажды, когда отец гипнотизировал очередного посетителя мнимой дерзостью своего ученого предприятия, я шепнул ему на кухне: «Да ты же ничего не написал». Он ужаснулся, словно лунатик, вернувшийся с небес на землю, но минуту спустя продолжал говорить с гостем как ни в чем не бывало. Бывает, я сам испытываю такой же шок, когда кто-нибудь вдруг произносит название одного из моих фильмов. Действительно ли я сделал это кино? Может, я просто так долго себя убеждал, что сам в это поверил? А если такой фильм есть на самом деле, может быть, снял его вовсе не я, а какой-то незнакомец?

В ту пору, когда родился Луки, мы с Тилем некоторое время жили с отцом в Вюстенроте, потому что мама не могла больше нас прокормить. Она готовилась переехать с нами в Мюнхен, но у нее по-прежнему не было ни квартиры, ни работы. Вюстенрот – это климатический курорт неподалеку от Хайльбронна и Швебиш-Халля. Позднее, когда нам с Тилем пора было переходить в среднюю школу, мы снова жили с отцом. Мы провели там последние месяцы начальной школы, и нас потрясло, что нас дразнили за баварский диалект. Только там я выучил литературный немецкий – можно сказать, как второй язык. Баварский диалект был у меня настолько ярко выражен, что отцу поначалу требовался переводчик. Однажды, когда он фотографировал и поменял катушку с пленкой, я, восхищенный этим предметом, спросил его: «Мна-зять-тую-тушку?» Маме пришлось перевести: «Можно взять пустую катушку?» На вступительный экзамен в гимназию пришлось ехать из Вюстенрота на автобусе в Хайльбронн, причем и для брата, который хотел перейти в среднюю школу после пятого класса, и для меня – после четвертого – экзамен оказался настолько прост, что мы его почти не заметили. Но вообще для детей в этом возрасте сдача экзамена имела решающее значение для всей дальнейшей жизни – и я помню слезы других родителей и детей, которые провалились. Нас приняли в классическую гимназию Теодора Хойса в Хайльбронне, и сегодня я благодарен отцу за то, что он, сохраняя верность семейной традиции, настоял на том, чтобы мы выучили латынь и греческий. По возвращении в Вюстенрот он не без гордости пригласил нас в деревенскую гостиницу, где каждый из нас получил по яичнице-глазунье из двух яиц: кажется, это была первая глазунья в моей жизни. Хотя в Бергерхофе и держали кур, старый вспыльчивый фермер никогда ничего нам не давал. Моя мать спасла его от расстрела, когда американские солдаты нашли у него склад оружия, спрятанный под соломой, но даже ее он вечно гнал прочь, называя подлой свиньей и осыпая еще более страшными ругательствами.

В Вюстенроте мы стали играть в футбол с соседскими мальчишками и вечно ходили забрызганные грязью. Отец считал этот спорт занятием для грубиянов и полагал, что нам лучше заняться чем-нибудь более престижным – к примеру, фехтованием на рапирах или хоккеем на траве. Мы присоединились к хоккейному клубу в Хайльбронне, чтобы попробовать это дело, и на одной из первых же тренировок я получил в игре удар мячом в голень. А мяч там вообще-то вовсе не мяч, а настоящий камень размером с кулак. Было чертовски больно, и на кости выросла шишка. На этом я распрощался с хоккеем. Чтобы не привлекать внимание к тому, что мы все еще играем в футбол, мы надевали спортивную форму под одежду, которую сразу после школы снимали и бежали на газон играть.

Мы с Тилем быстро привязались к сестренке Зигрид, а ее мать Дорис, вторая жена отца, которая давно в нем разочаровалась, тайно сговаривалась с нами, пасынками, за его спиной. Она была очень дружелюбна, и я буду вечно ей благодарен. Там, в Вюстенроте, она стала мне второй матерью и осталась ею навсегда. Но, конечно, она не могла помочь мне, десятилетнему, избавиться от тоски по матери. Здесь мы, дети, тоже спали в одной комнате. У Тиля было какое-то подобие кровати, я спал на армейской полевой раскладушке с уложенным поверх брезента отвратительным матрацем из бледно-красной резины, похожей на ту, что используют для велосипедных камер. Этот надувной матрас каждую ночь терял столько воздуха, что к утру становился совершенно плоским, и зимой я просыпался от холода, потому что комната не отапливалась. Я не могу вспомнить ни одной ночи в Вюстенроте, когда я бы не плакал беззвучно во сне. Но я не хотел, чтобы брат видел мои слезы. Правда, по утрам бывало весело, потому что младшая сестра тогда только начинала говорить и всегда, вставая утром в своей кроватке, произносила очередную забавную речь для тех, кто еще спал. Позже она воспитала три поколения актеров в Школе драмы Отто Фалькенберга в Мюнхене, и именно ей я обязан тем, что нашел Зеппа Бирбихлера, сыгравшего главную роль в «Стеклянном сердце». В этом моем фильме 1976 года актеры играют под гипнозом. Зигрид всегда чувствовала близость именно к театру и ставила спектакли в Германии и США. Сейчас у нее все больше оперных постановок.

Нам приходилось целый час добираться до гимназии в Хайльбронне на автобусе, и очень скоро это стало для нас чересчур. Чтобы сэкономить, мы всегда садились в примитивный фургон, прицепленный сзади к автобусу, – в нем бедных работяг везли на фабрики в долине. В фургоне была небольшая буржуйка, а рабочие играли в карты или спали. Сигаретный дым там стоял коромыслом, поскольку окошко было всего одно, да и то крохотное. Поэтому отец вскоре нашел семью в Хайльбронне, которая приняла нас на время учебы. У меня сохранились ясные воспоминания о детях, с которыми мы там жили. Старшего звали Клетт, хотя я уже не уверен, имя это было или фамилия. От него исходила мощная криминальная энергия, и мы вместе с ним начали воровать в универмагах. Не прихватывать что-то по случаю, как часто делают дети, а методично воровать. Клетт, который был старше нас на год, собирался еще и машины вскрывать, но к тому моменту нас уже не было в Хайльбронне. Помню, как под его руководством мы оторвали круглую крышку люка и аккуратно законопатили зияющую дыру грубой бумагой – мешками из-под цемента. Сверху насыпали песок, набросали осенних листьев, чтобы ловушку можно было заметить, только внимательно приглядевшись. Смутно припоминаю, что таким образом мы добивались того, чтобы ничего не подозревающий прохожий упал в яму, а мы, помогая ему выбраться, в этот самый момент без труда бы его обобрали. Но вместо этого мальчишка из нашей же банды, забыв, что мы приготовили западню, сам попался в нее – свалился в яму, сильно исцарапал голень и колено об острые металлические края, так что несколько дней не мог нормально ходить.

Я очень хотел вернуться в Захранг или хотя бы в Вюстенрот, где у нас были друзья-футболисты, которых я, правда, помню сейчас очень смутно. В Захранге, где я прожил гораздо дольше, я водил дружбу с Ади Рихтером, Рюппом Кайнценом и Луи Хауценом. Рюпп Кайнцен стал потом дояром на ферме Фрауэнинзель в Химзее, а погиб от ожогов. Должно быть, он здорово набрался и курил в постели. Луи на своем велосипеде съехал с дороги на крутом склоне перед Ашау и врезался в дерево. Он умер, не дожив до двадцати лет. В Вюстенроте нашими друзьями были Зеф и Шинкель, с которыми мы дни напролет гоняли в футбол в любую погоду. Позже Шинкель стал лакировщиком на автомобильном заводе, а Зеф – маляром. Вообще-то Зеф был дальтоником, так что такая профессия для него могла бы показаться странной – но мастер смешивал для него краски, а Зефу оставалось только нанести их на стены. Прощание в связи с нашим переездом в Мюнхен дало нам повод надраться до беспамятства. Мы купили тогда несколько бутылок самой дешевой бормотухи, красного вина с вермутом. Я доковылял до квартиры отца, который тут же уложил меня в постель и подставил ведро для рвоты. Я проблевал всю ночь, а отец был безмерно горд тем, что его сын, похоже, приобщился к настоящему братству. То, что мне не было тогда и двенадцати, ему казалось особенно почетным. Одним из последствий этого загула стало то, что и десятилетия спустя все тело у меня содрогалось при виде красного вина, и это отвращение было никак не побороть.