Вернер Херцог – Каждый за себя, а Бог против всех. Мемуары (страница 11)

Правда, Элле Рудольф казался слишком старым: между ними было двенадцать или тринадцать лет разницы, но они быстро сблизились благодаря литературе. Рудольф был впечатлен эрудицией Эллы, и однажды они заключили пари, в котором каждый из них нисколько не сомневался, что прав, – о том, кто написал стихотворение, нравившееся обоим, Эйхендорф или Гофман фон Фаллерслебен. Элла отыскала на полке том стихов Гофмана фон Фаллерслебена и выиграла пари, а позже, когда Рудольф уже воспылал к ней любовью, он привез ей из Тюбингена томик Эйхендорфа со стихотворным посвящением, в котором явственно прочитывалось предложение руки и сердца. За несколько недель до этого она записала, что у нее случился нервный припадок, «возгорание под крышей»:

Вдруг мне стало не по себе, я встала, прервав работу, пробежалась по саду, снова начала шить, снова встала, пошла наверх посмотреть, нет ли чего в почтовом ящике, – пусто – снова к швейной машинке, снова в сад, снова к почтовому ящику. Но и теперь, опять взявшись за работу, я была так взволнована, что даже оторвала изрядный кусок ткани от манжеты… Затем я выбежала в сад, поскольку все равно все валилось из рук.

В этот день Рудольф написал открытку, которая, впрочем, тогда еще шла по почте, где сообщал о своем приезде. Во время выезда на природу младшего брата Эллы с трудом удалось отвлечь. Тогда, ненадолго оставшись наедине, Элла и Рудольф признались друг другу в любви, и в тот же день была объявлена помолвка. Свадьба должна была состояться через год с небольшим, но уже спустя две недели Рудольф написал, что ему предстоит отправиться в археологическую экспедицию на остров Кос, и просил разрешения жениться до этого, поскольку он хочет взять Эллу с собой. Так что бракосочетание состоялось после очень короткой помолвки, а из свадебного путешествия Элла писала замечательные письма. А более чем через полвека, в июле 1966 года, записала для своих внуков, включая меня:

Мы прожили с Рудольфом счастливо почти пятьдесят лет, ни разу не поссорившись по-настоящему, и наш брак никогда не был скучным! Попробуйте-ка такое повторить!!! На восемьдесят втором году жизни Рудольф навсегда покинул меня. На смертном одре поблагодарил меня и сказал: «Жизнь с тобой была прекрасным временем». Это были его последние слова. Потом он положил руку мне на голову, благословил меня и мирно уснул.

Правда, в последние восемь лет своей жизни он все глубже погружался в безумие. Это была не деменция, скорее какая-то форма кальцификации сосудов в мозге. Он редко узнавал окружающих людей. Моя младшая сестра Зигрид, дочь отца от второго брака, ребенком часто бывала в Гросхесселоэ, где Рудольф построил семейный дом, и когда ее мать Дорис забирала ее домой, дедушка каждый раз выходил из себя. Он останавливал прохожих у садовых ворот и просил о помощи, говорил, что его дочь похитили, украли, описывал трехлетнюю девочку, ангела невероятной прелести и красоты. Моя сестра запомнила эту историю именно так, да и все мы помним примерно то же. Несколько раз приезжала полиция, бабушке приходилось все им объяснять; кроме того, дедушка то и дело убегал из запертого сада и бродил в лесу по соседству, всего в нескольких сотнях метров от располагавшейся в Пуллахе штаб-квартиры Федеральной службы разведки и контрразведки. К поискам тогда подключались напуганные сотрудники службы безопасности, охранявшие территорию секретной службы; обычно они его и находили. Мы с братом любили дедушку, я так и вовсе его обожал, но, как и все дети, временами мы бывали жестоки. Перед крыльцом, выходившим в сад, была изгородь, и как-то мы спрятались за ней и, когда нам показалось, что дедушка нас услышит, закричали: «Герр профессор съел принцессу!» Одному богу известно, что заставило нас это сделать, – надеюсь, что нас просто воодушевила эта примитивная рифма. Дедушка вышел наружу с тростью, а мы помчались к высокой березе в углу сада, зная, что он не сможет забраться по ней вслед за нами. Однажды бабушка стала свидетельницей подобного безобразия с нашей стороны. Тогда она уложила меня себе на колени и лупила по заднице деревянной ложкой, пока та не сломалась. Причем бабушка так рассвирепела, что тут же взяла вторую и тоже обломала ее об меня. Но я знал, что это заслужил.

Впрочем, дед всегда был вполне в здравом уме, когда рассказывал о раскопках или описывал древние надписи на мраморе, обнаруженные им в венецианской крепости у входа в порт на острове Кос или на глыбах, из которых состояли ее стены. Позднее, уже двадцатипятилетним, в 1967 году я снимал на острове Кос свой первый полнометражный фильм «Признаки жизни» – в той самой крепости. Некоторые надписи я тоже вставил в фильм, а в одной из сцен герой вслух переводит текст на мраморной глыбе, лежащей во внутреннем дворике. Дедушка Рудольф перенес из классической филологии в археологию точную аналитическую оценку древнего текста. Это были мимиямбы Герода, второстепенного греческого драматурга III века до н. э. Текст, из которого прежде были известны лишь разрозненные строки, в 1890 году был найден почти целиком на хорошо сохранившемся папирусе в египетской гробнице в оазисе Эль-Файюм. Мимиямбы представляют собой серию коротких фарсов, бытовых сцен из народной жизни, грубоватым языком расписанных на нескольких персонажей, хотя, вероятно, они исполнялись на улицах и рыночных площадях одним-единственным актером в маске, говорившим за всех разными голосами. В текстах речь идет о вещах более чем житейских: в одном – о горничной, которую утром не разбудить, хотя давно пора кормить свиней, в другом – о владельце публичного дома, который вдруг разражается речью, пронизанной пафосом аттической трагедии, на древнем сценическом наречии многовековой давности, в третьем – о двух молодых женщинах, пытающихся вызнать у сапожника, кто купил изготовленные им дилдо. Странно, что чопорные академики на исходе XIX столетия могли говорить о том, что происходит в этих текстах, только околичностями. Лишь пятый мимиямб выбивался из общего ряда, и в некотором роде он и решил судьбу моего деда. Речь в нем идет о том, как две женщины отправляются в святилище Асклепия, бога медицины. Опасаясь, что он может сделать людей бессмертными, Зевс, отец богов, убил его молнией. В тексте женщины детально описывают произведения искусства и храм, а также лечебницы острова Кос. Геронд, который, как предполагается, жил и писал в Александрии Египетской, скорее всего, сам был родом с этого острова. Подобно тому, как за несколько поколений до него Генрих Шлиман, вдохновленный «Илиадой», откопал Трою в Малой Азии, мой дед, воодушевленный мимиямбами, тоже взялся за заступ и отправился искать следы прошлого на острове Кос. У него было чувство ландшафта, а также талант воскрешать пейзаж в воображении таким, каким он был две тысячи лет назад, еще под покровом лесов. Так, на широкой равнине с разбросанными тут и там оливковыми рощами он начал копать в месте, которое с виду казалось ничем не примечательным, и обнаружил позднеримские термы. На одном горном склоне он провел пробные раскопки и нашел первые указания на большой храмовый комплекс. Спустя почти пятьдесят лет после всех этих открытий местный гид, мальчишкой помогавший моему деду, утверждал, что обладает тайными знаниями об этом месте и что именно он направил моего деда по верному пути. Этот миф, хотя и давно развенчанный точными отчетами коллег Рудольфа о ходе исследований, продолжает возрождаться, потому что такова природа мифа – он живет долго и за пределами фактов. Дед обладал одним качеством, которое очень высоко ценю я сам, – умением читать ландшафт.

Десятилетия спустя в своем безумии он был одержим ужасным сценарием: его выгонят из дома, из дома, который он построил под Мюнхеном для Эллы и для себя, и увезут прочь, на рассвете приедет грузовик и заберет все – его книги, одежду, мебель. Каждую ночь он вставал и в глубокой печали упаковывал костюмы в чемоданы, готовил к вывозу мебель. Каждый день бабушка распаковывала чемоданы, развешивала одежду по шкафам и расставляла мебель обратно по местам. Иногда кто-нибудь осторожно заводил разговор о том, не лучше ли поместить Рудольфа в место, где о нем позаботятся, но бабушка категорически пресекала такие рассуждения. «С этим человеком я счастливо прожила всю жизнь. Тому, кто хочет его забрать, придется сперва переступить через мой труп». Но самым трогательным для меня остается момент, который бабушка описала мне гораздо позднее. Рудольф в конце жизни много лет не узнавал ее и обращался к ней «милостивая госпожа». Однажды он вышел к ужину одетым с нехарактерной для него строгостью, в костюме и галстуке. Перед подачей горячего он аккуратно свернул салфетку, разложил столовые приборы возле тарелки и поднялся. «Милостивая госпожа, – сказал он с поклоном, – если бы я уже не был женат, я тотчас просил бы вашей руки».

После смерти бабушки дом в Гросхесселоэ пришел в упадок. Следующее после нее поколение – это катастрофа. Начиная с моего отца Дитриха, это было потерянное поколение. Кроме него, у Рудольфа и Эллы был еще один ребенок – дочь, моя тетя. К ней я испытываю огромное уважение, потому что она была добра, участлива и нередко подсовывала моей матери какие-то деньги, когда та остро в них нуждалась. Мой отец так и не научился выполнять свои обязательства и заключил еще два брака. Женщины при нем всегда брали на себя воспитание детей (на семейном жаргоне других его детей мы относили ко второму или третьему «пометам»), а равно и зарабатывали на их содержание. Сестра отца за несколько лет до моего рождения вышла замуж за совершенно неподходящего человека – поговаривали, что он неотесанный мужлан, который ни разу не брал в руки книгу, – я воспринял этот образ как что-то свежее, но его быстро убили на восточном фронте, а может, он умер там от болезни. После этого тетя, у которой была от него дочь, смело взяла свою судьбу в собственные руки и стала учительницей. Двоюродную сестру я знал хорошо. Мы вместе росли, да и потом встречались на семейных вечеринках по случаю дней рождения. Моя тетя сначала переехала в дом бабушки с дедушкой, а потом стала его хозяйкой, и у них на первом этаже снимал комнату пакистанец. Думаю, он переехал в Германию в острой фазе разделения Индии и Пакистана. Он был инженер-электрик или что-то вроде того – я так и не понял, было ли у него профессиональное образование, но в его маленькой комнатке всегда было полно раскуроченных радиоприемников, которые он чинил для местной клиентуры. Меня восхищало, как ловко он паяет резисторы и соединяет тонкие провода. Его звали Раза, но мы звали его дядя Раза или дядя Кукук: когда он видел, что мы играем в саду, он часто привлекал наше внимание кукушкиным криком. Когда моей кузине было около четырнадцати, мать застала ее на месте преступления с дядей Разой. Их тайная сексуальная связь, вероятно, длилась уже долгое время, и Раза был приговорен судом к многолетнему тюремному заключению. Про все это я узнал гораздо позже.