Вера Вольф – Хрупкий лёд (страница 3)
— Да, Игорь.
— Майя Викторовна, доброе утро, — голос начальника охраны был сухим, в нем звенела армейская сталь. — Денис Викторович звонил три минуты назад. Поступило личное распоряжение по периметру. Мы затягиваем гайки.
У меня перехватило дыхание.
— Что это значит?
— Через полчаса к воротам прибывает дополнительная бригада СБ холдинга «Империя Соболевых» со специальным допуском. Мы полностью меняем протокол внешнего контроля. Датчики движения дублируются, вводится сквозное патрулирование зоны. Денис Викторович приказал блокировать любые несанкционированные посещения. Из дома и в дом — только по его личному подтверждению. Даже для обслуживающего персонала. Извините, Майя Викторовна, но приказ жесткий. Дом переводится в режим крепости.
Я медленно опустила руку с телефоном. Короткие гудки отбоя стучали в моей голове как удары метронома.
Крепость. Денис затягивал гайки безопасности, превращая наш тихий сосновый рай в самую настоящую тюрьму под предлогом защиты гнезда. Его подозрительность переросла в действие. И теперь, когда периметр заблокируют его цепные псы, моё независимое журналистское расследование становилось практически невыполнимой задачей. Информационный вакуум вокруг меня сжимался, и я оказывалась заперта между двумя самыми опасными мужчинами в моей жизни.
Глава 3. Золотые стены
Запах свежего соснового спила, который еще вчера казался мне символом исцеления и свободы, бесследно исчез. Его вытеснил резкий, едкий запах паленой пластмассы и окалины от сварки. Из глубины двора доносилось монотонное, раздражающее жужжание шуруповерта и прерывистый писк калибровки электроники.
Я стояла на крыльце, кутаясь в длинный шерстяной кардиган, и сквозь пелену холодного октябрьского тумана наблюдала за тем, как рушится мой хрупкий мир. Наш сосновый рай, который Денис так бережно выстраивал для нас последние полгода, методично перемалывали жернова «Империи Соболевых».
По всему периметру высокого кованого забора работали люди. Хмурые мужчины в глухих черных штормовках с логотипами СБ холдинга Соболева монтировали дополнительные титановые кронштейны. В их руках хищно поблескивали тяжелые цилиндры камер — новые, матовые модели с инфракрасной подсветкой и встроенными датчиками движения. Те самые, которые Виктор Соболев использовал на своих режимных объектах. Те самые, которые фиксировали каждый мой шаг на Рублевке.
Один из рабочих, закрепившись на раздвижной лестнице прямо напротив нашего дома, как раз наводил тяжелый объектив левее. Туда, где за панорамным стеклом второго этажа находилась наша спальня. Наша постель. Моё единственное убежище.
Горло мгновенно перехватило спазмом. Воздух стал густым, тяжелым, словно я снова оказалась в подвале рублевского особняка, где стены давили на грудную клетку, не позволяя сделать даже самый короткий вдох. Клаустрофобия накатила серой, удушливой волной, заставляя пальцы судорожно вцепиться в деревянные перила крыльца. На полированном дереве остались влажные следы от моих ладоней.
Они затягивали гайки. Буквально.
— Эй! — мой голос прозвучал неожиданно хрипло. Я сделала несколько быстрых шагов по гравийной дорожке, чувствуя, как осенний холод пробивает тонкую подошву домашних туфель. Гравий остро колол ступни. — Стойте. Что вы делаете? Кто разрешил направлять камеры на окна жилых комнат?
Старший смены — высокий, коротко стриженный мужчина со шрамом на подбородке и ледяными глазами профессионального вышибалы — медленно повернулся ко мне. Он не суетился. В его движениях сквозила та абсолютная, железобетонная уверенность, которая бывает только у людей, имеющих за спиной безграничную власть своего хозяина.
— Доброе утро, Майя Викторовна, — он дежурно приложил пальцы к козырьку кепки, но в его тоне не было ни капли искреннего уважения. Только сухой, армейский устав. — Проводим плановую модернизацию внешнего контура безопасности по первому классу защиты.
— Какая модернизация? — я подошла ближе, тяжело дыша. Живот отозвался легким, тянущим тонусом, и я рефлекторно прижала к нему ладонь. — Эти камеры смотрят прямо в мою спальню. Из дома и так невозможно выйти без конвоя Игоря, а теперь вы собираетесь фиксировать, как я сплю? Уберите это. Немедленно. Перенаправьте объективы на внешнюю сторону забора.
Мужчина даже не моргнул. Его лицо оставалось неподвижной маской, высеченной из гранита. Он вытащил из кармана планшет в противоударном чехле, коротко скользнул по нему пальцем и ровно, чеканя каждое слово, произнес:
— Приказ Соболева-младшего. Личное распоряжение Дениса Викторовича от шести часов сорока минут утра. Дополнительный контур защиты для вас и плода. Любые изменения угла обзора камер за пределами утвержденной схемы запрещены программно. Система заведена на центральный пульт холдинга.
Слово «плод» ударило меня по лицу хуже хлыста.
Не ребенок. Не наш сын Марк.
В их терминологии я в один миг перестала быть любимой женщиной, партнером или хотя бы человеком. Я превратилась в ценный биологический контейнер. В инкубатор, несущий в себе наследника «Империи», который необходимо окружить тройным кольцом колючей проволоки, датчиками объема и глушителями сигналов. Денис защищал не меня — он защищал свою собственность. Своё продолжение.
— Плода… — тихо, с горькой усмешкой повторила я, отступая на шаг. — Понятно.
— Пожалуйста, вернитесь в дом, Майя Викторовна, — вежливо, но с той непреклонностью, которая не предполагала возражений, добавил старший смены. — На улице туман и сырость. Денис Викторович очень беспокоится о вашем здоровье. И о безопасности.
Я ничего не ответила. Повернулась и почти побежала обратно к крыльцу, чувствуя, как мне в спину смотрят несколько пар равнодушных глаз в черных штормовках. И одна стеклянная, мертвая линза новой камеры, которая уже транслировала мое бледное лицо куда-то в недра Сити, на экраны мониторов СБ.
Внутри дома теплый воздух, пахнущий лавандовым парфюмом мамы и свежезаваренным чаем, не принес облегчения. Наоборот, панорамные окна гостиной теперь казались мне огромными, прозрачными стенами вольера. Я поднялась на второй этаж, задернула тяжелые блэкаут-шторы в спальне, погружая комнату в искусственную, душную темноту, и опустилась на край кровати.
Телефон со сколотым углом лежал на тумбочке, безмолвный и опасный, как неразорвавшаяся граната. Моё расследование в отношении Олега Петровича, маминого идеального преподавателя, рубилось на корню. Как я смогу проверить его связи, выехать в город или встретиться со старыми контактами из редакции, если теперь каждый мой шаг контролируется «по первому классу защиты»? Денис запер меня в идеальной, глухой шкатулке. Он выстроил вокруг меня золотые стены, через которые не должен был проникнуть ни один звук из внешнего мира.
Вечер опустился на поселок серой, промозглой хворью. Туман сгустился настолько, что сосны за окном превратились в размытые, призрачные силуэты.
Шорох шин его тяжелого внедорожника я услышала в седьмом часу вечера. Обычно этот звук вызывал у меня облегчение, но сегодня внутри всё натянулось, как гитарная струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения.
Тяжелая дубовая дверь прихожей открылась, и в дом вошел Денис.
От него веяло холодом, сыростью и тем специфическим, удушливым запахом больших денег и чужой ярости, который всегда приносили с собой мужчины семейства Соболевых после тяжелых раундов в Сити. Он был взвинчен до предела. Черное пальто распахнуто, галстук ослаблен, верхняя пуговица дорогой рубашки сорвана. На его лице, обычно безупречно спокойном и ироничном, сейчас залегли глубокие, темные тени. Жесткая линия челюсти была сведена так сильно, что на скулах отчетливо перекатывались желваки. Судя по всему, раздел старых активов Виктора — тех самых грязных, кровавых кусков империи, которые отец оставил после себя, — шел через войну. И Денис эту войну вел на уничтожение.
Он не успел даже сбросить пальто, когда я шагнула из темноты коридора прямо к нему, перекрывая проход в гостиную.
— Зачем эти камеры, Денис? — мой голос сорвался на звенящий, вибрирующий от долгого ожидания протест. — Зачем этот цирк на заборе? Зачем твои люди смотрят в окна моей спальни?!
Денис замер. Его темные, почти черные в полумраке прихожей глаза медленно поднялись на меня. В них не было привычной теплоты, не было того нежного, ласкового света, которым он окружил меня после родов. Там клубилась глухая, тяжелая гроза. Старая, яростная одержимость, которую я так надеялась похоронить весной, снова подняла голову из самых темных глубин его души.
— Майя, не сейчас, — его голос был тихим, хриплым от усталости и слишком низким. — Я не настроен на сцены. Иди в спальню.
— Нет, сейчас! — я сделала шаг вперед, сжимая кулаки. Обида, страх и удушье, копившиеся во мне весь день, прорвались наружу неуправляемым потоком. — Я не твоя вещь, Денис! Я не твоя собственность, которую можно обнести колючей проволокой и запереть под замок! Твоя служба безопасности называет моего ребенка «плодом» и диктует мне, когда выходить на улицу! Ты превращаешь этот дом в тюрьму! Ты становишься точно таким же, как твой отец!
Последние слова стали роковой ошибкой.
Лицо Дениса исказилось. В одно мгновение он преодолел разделяющее нас расстояние. Я даже не успела охнуть, как его тяжелая, горячая ладонь перехватила мои запястья, сжимая их вместе с такой силой, что пальцы мгновенно онемели. Это было не больно — он ювелирно дозировал физическое давление, помня о моей беременности, — но эта демонстрация абсолютной, подавляющей мужской силы не оставляла шансов на сопротивление.