Вера Вольф – Грехи Северной бухты (страница 2)
Я ничего не знала. Я вычеркнула этот город из памяти. А он, оказывается, жил. И этот человек управлял им.
— Зачем тебе это? — спросила я. — Мстить?
— Я не мщу.
— Лжёшь.
— Я восстанавливаю справедливость, — он наклонился ближе. — Ты уехала, когда я нуждался в тебе. Ты дала показания против меня, хотя знала, что это ложь. Ты разбила мою карьеру — и карьеру моего отца. А теперь приезжаешь, как ни в чём не бывало, и хочешь продать дом, который твоя бабушка завещала городу по духу, если не по букве закона.
— Не завещала.
— Она хотела, чтобы дом остался в Бухте. Не для того, чтобы какой-то московский инвестор превратил его в отель.
— Откуда ты знаешь про инвестора?
Тимур выпрямился. И тут я поняла. Он не просто так меня встретил. Он знал, что я прилечу. Знал про Соболева — того самого, который уже позвонил два раза с предложением на 10 миллионов. Знал всё.
— В Бухте нет секретов, Аля, — сказал он. — Ты должна была помнить.
Я молчала. Что сказать? Что я помню каждую сплетню, каждую улыбку, каждую ночь, когда он ждал меня у крыльца? Что я помню, как он впервые поцеловал меня в наказание — за то, что я убежала с его другом?
Нет. Это останется там. В прошлом.
— Покажи контракт, — сказала я.
Тимур достал из внутреннего кармана пальто плотный лист. Протянул. Я взяла — и сразу увидела пункт 4.3: «В случае досрочного расторжения договора по инициативе работника, объект недвижимости (дом 12 по ул. Фьордовой) переходит в собственность муниципалитета по оценке 500 000 рублей».
— Полмиллиона, — сказала я. — Дом стоит восемь.
— Если ты отработаешь месяц — я подпишу разрешение на продажу любому, кроме Соболева. Если нет — дом отходит городу. Прозрачная схема.
— Ты хочешь, чтобы я провалилась.
— Я хочу, чтобы ты осталась, — сказал он.
И замолчал. Слишком резко. Слишком поздно понял, что сказал вслух.
Я подняла глаза.
Он отвёл взгляд.
Вот это новость. Мэр Северной бухты, который только что угрожал полицией и держал за руку, как конвоир, — он не хочет, чтобы я уезжала.
Или хочет. И сам не понимает.
— У меня нет выбора, — сказала я.
— Нет, — согласился он.
Он протянул ручку. Я взяла. Секундное колебание — чёрточка застыла над бумагой.
— Боишься? — спросил Тимур.
— Ненавижу тебя, — вернула ручку и бумагу, — всё завтра.
Тимур забрал контракт, сложил и убрал в карман.
— Первый рабочий день завтра, девять утра. Администрация, второй этаж. Опоздаешь — штрафные часы.
— Какие штрафные?
— Узнаешь.
Он свистнул полицейскому. Тот вышел с моей сумкой. Поставил у ног.
Я хотела что-то сказать. Спасибо? Иди к чёрту? Не знаю.
Тимур развернулся и пошёл к выходу. Полицейский за ним. Ассистентка осталась стоять.
— Он всегда такой? — спросила я у неё.
Она взглянула на меня с любопытством.
— Добро пожаловать обратно, Панфилова, — сказала она и вышла следом.
Я осталась одна в пустом зале.
Автомат с кофе зашипел и выплюнул струю кипятка. В окно билась муха — откуда она здесь зимой? За стеклом темнота.
Я наклонилась за сумкой. Потянула лямку. И замерла.
На руке — шрам.
Тонкая белая линия на левом запястье. Я уж и забыла про него. А теперь смотрела и вспоминала: тот день, разбитое стекло, кровь на снегу. Мне было восемнадцать. Я уезжала навсегда. И поклялась, что никогда не вернусь.
Прошло семь лет.
Я вернулась.
Телефон завибрировал. Сообщение от водителя:
Я натянула перчатку — закрыла шрам. Взяла сумку. Толкнула дверь.
Холод ударил в лицо. Запах моря и сосен. И где-то далеко, за чертой города, — свет в окне дома над фьордом.
Бабушка смотрела оттуда всю жизнь. Даже мёртвая — смотрела.
Я села в машину. Водитель — молчаливый мужчина лет пятидесяти — кивнул и завёл двигатель.
— В Панфиловку? — спросил он.
— Да, — ответила я.
Какое дурацкое название.
Мы выехали со стоянки. Фары выхватили из темноты табличку: «Северная бухта, 12 км». Знак проржавел, буквы стёрлись.
Но дорогу я помнила.
Каждый поворот. Каждый столб. Каждую секунду того лета.
Телефон пиликнул.
Я убрала телефон. Оглянулась в заднее окно.
Там, на крыльце аэропорта, стояла фигура в чёрном пальто. Тимур смотрел вслед машине.
Я закрыла глаза.
Первый день завтра.
Первый день из тридцати.
А потом — свобода.
Машина выехала на трассу. Скудные огни аэропорта исчезли. Осталась только темнота, дорога и его сообщение.