Вера Тёмная – Волна (страница 3)

Он проник через кухонное окно, которое, по её словам, никогда не закрывали — старый привычка повара, который курил на улице. Пахло дорогой выпечкой и кофе. Дом жил своей жизнью, пока хозяин бушевал в гостиной.

Дима двигался бесшумно. Тень среди теней. По служебной лестнице — на второй этаж. Коридор был пуст — вся охрана собралась внизу, на случай, если похититель явится с повинной. Именно на это и рассчитывала Лера.

Кабинет Вольфа оказался за тяжёлой дубовой дверью. Дима приложил ухо — тихо. Осторожно вскрыл замок отмычкой, которую носил на шее. Внутри пахло дорогим табаком и старой бумагой. Кожаное кресло, дубовый стол, стены в книгах — и массивная картина за столом. «Чёрный квадрат» Малевича. Дорогая подделка, за которой прятался сейф.

Он провёл рукой по раме — нашёл едва заметный рычаг. Картина отъехала в сторону, обнажив стальную дверцу с кодовым замком. Код он знал — Лера продиктовала ему по памяти: 14101994 — день, когда Вольф убил её мать. Иронично, что он использовал эту дату как пароль.

Замок щёлкнул. Внутри сейфа лежали папки, какие-то диски, кучка золотых слитков — и чёрная кожаная папка с гербом прокуратуры. То, за чем они пришли.

Но когда Дима уже собирался закрыть сейф, его взгляд зацепился за маленькую фотографию, приколотую к внутренней стенке. На ней — женщина, очень похожая на Леру. Только глаза другие — тёплые, живые. И надпись на обороте: «Моя Ангел, 1994». Она держала на руках маленькую девочку. Трёхлетнюю Леру.

Дима сунул фотографию в карман. Потом — папку, диск, пару слитков для отвода глаз.

В наушнике зашипело:

— Дима, он идёт в кабинет. Что-то заподозрил. У тебя минута!

Он захлопнул сейф, вернул картину на место и метнулся к окну. Выбил стекло локтем, перекинул ногу через подоконник — и в этот момент дверь кабинета распахнулась.

На пороге стоял Вольф. Седой, поджарый, с пистолетом в руке. За его спиной — Фёдор. Телохранители с автоматами. Всё, как в замедленной съёмке.

— Стоять, сука! — рявкнул Вольф. — Я знал, что ты полезешь.

Дима не стал ждать. Он спрыгнул с окна, в кусты, разбивая колени о камни, и побежал, слыша за спиной выстрелы. Пули свистели над головой, одна чиркнула по плечу, оставив огненную полосу. Он рванул к гаражу, где была машина, но путь перерезали двое охранников.

— Лера! — крикнул он в наушник. — Уходи! Я их задержу!

Но в ответ — только шум, грохот, женский крик. А потом голос Вольфа, искажённый динамиком:

— Ты думал, я не проверю её телефон? Ты думал, я глупый старик? Она твоя, мальчик. Я отдам её тебе. Но только кусочками.

Дима замер. В груди что-то оборвалось. Он посмотрел в сторону особняка — там горел свет во всех окнах, как новогодняя ёлка ада. И в одном из окон он увидел её силуэт. Лера стояла у стекла, и по её щекам текли слёзы. Она качала головой — мол, беги. Не возвращайся.

Но Дима уже развернулся.

Он шёл обратно к особняку. В руке — граната, сорванная с пояса убитого охранника. В груди — пустота и пламя одновременно.

— Вольф! — заорал он, не прячась. — Я иду за ней. И если ты её пальцем тронешь — я сравняю этот дом с землёй. Обещаю тебе, старый пёс. Я хочу увидеть твои глаза, когда ты будешь умирать.

Он шёл по газону, и охрана не стреляла — потому что они видели в его руке гранату с выдернутой чекой. Бледные лица, дрожащие пальцы на спусковых крючках. Двадцать человек против одного — но он чувствовал себя армадой.

Дверь особняка открылась. В проёме стоял Вольф, а рядом, с пистолетом у виска, — Лера. Она была бледна, но спокойна.

— Я отпущу её, — сказал Вольф медленно. — Если ты отдашь мне папку.

Дима остановился в трёх метрах. Посмотрел на Леру. Она прошептала одними губами: «Не надо». Но он уже вытащил папку из-за пазухи.

— Меняю, — сказал он. — Но учти: я скопировал всё. У меня есть копия. Если ты её не отпустишь — копия уйдёт в прокуратуру и в прессу. Твоя империя рухнет за час.

Вольф усмехнулся. Но в глазах его мелькнуло сомнение.

— Ты блефуешь, мальчик.

— Проверь, — Дима кинул ему папку в ноги. — Отпусти её. Сейчас же.

Вольф взвесил папку в руке, посмотрел на дочь, перевёл взгляд на Диму. Долгая, тягучая тишина.

Потом он убрал пистолет от виска Леры и оттолкнул её к выходу. Она, шатаясь, сделала несколько шагов и упала прямо в руки Димы — мокрая, дрожащая, живая.

— Бежим, — прошептал он ей в волосы, и они рванули прочь, пока особняк за их спиной взрывался криками и грохотом. Через полминуты «Мустанг» уже летел по шоссе, и Дима сжимал руль так, что металл скрипел.

Лера сидела рядом, положив голову ему на плечо. Она молчала.

А он смотрел в зеркало заднего вида и видел, как за ними загорается огненный след.

— Я тебя не бросил, — сказал он тихо. — Никогда.

— Я знаю, — ответила она, и впервые за всю ночь в её голосе не было льда. Только усталость. И благодарность. И что-то тёплое, что он не решался назвать.

В наушнике снова зашипел Виталя:

— Брат... у тебя там всё в порядке?

— Да, — выдохнул Дима, глядя вперёд. — Всё по плану. Теперь у нас есть документы, — он коснулся внутреннего кармана куртки. — И мы живы.

— И что дальше?

Дима посмотрел на Леру. Она открыла глаза — зелёные, спокойные, уставшие. И улыбнулась ему. Впервые — светло, без тени боли.

— Дальше? — он усмехнулся. — Дальше мы будем строить новую жизнь. С нуля. Без Вольфа. — он сжал её руку. — Вдвоём.

«Мустанг» нёсся по ночной трассе, и фары разрезали темноту, а где-то сзади догорал особняк человека, который считал себя богом. Но боги умирают — а живыми остаются только те, кто умеет любить.

«Мустанг» летел по ночной трассе, пока огни особняка не растаяли в зеркале заднего вида. Дима не сбавлял скорость, пока спидометр не перевалил за сто пятьдесят. Только когда город остался далеко позади, а впереди замаячили огни прибрежного городка, он выдохнул и перевёл дух.

Лера всё ещё сидела, привалившись к его плечу, и он чувствовал, как её дыхание постепенно выравнивается, становится глубже. Она засыпала. Прямо здесь, в машине, на его плече, после всего, что случилось.

Он не стал её будить. Просто сбавил скорость, чтобы не трясти на ухабах, и свернул на просёлочную дорогу, ведущую к старому маяку. Это место принадлежало его матери, которая ушла из жизни, когда ему было пятнадцать. Маяк давно не работал, но дом при нём был крепким, и никто не знал о нём — ни Вольф, ни его люди.

Дима заглушил мотор. Тишина накрыла их, как одеяло. Только волны бились о скалы внизу, и ветер гулял по пустым комнатам.

Он аккуратно выбрался из машины, обошёл её и открыл дверь со стороны Леры.

— Просыпайся, — тихо сказал он, касаясь её плеча. — Мы на месте.

Она вздрогнула, открыла глаза. Мгновение — и в них промелькнула паника, но, увидев его лицо, она расслабилась.

— Это где? — спросила она, выбираясь из машины. Ноги её подкосились, и он подхватил её под локоть.

— Маяк. Мой тайник. Здесь тебя никто не найдёт.

Дом внутри был простым, даже аскетичным: деревянный пол, камин, старая кушетка, покрытая пледом, кухня с газовой плитой. Но было чисто, сухо и пахло деревом и солью. Дима зажёг керосиновую лампу и поставил на стол.

— Садись, — сказал он, пододвигая стул. — Я заварю чай. Или ты хочешь что-то покрепче?

— Водку, — ответила она, садясь на кушетку и снимая ботинки. — Много водки.

Он усмехнулся, достал из старого буфета початую бутылку и две гранёные стопки. Налил, сел рядом. Она взяла стопку, не чокаясь, выпила залпом. Он повторил.

— Мы сделали это, — сказал он. — У нас есть папка. Ты жива. Я жив.

— И что теперь? — она повернулась к нему, и в её глазах заплясали блики лампы. — Ты знаешь, он не остановится. У него деньги, связи. Он найдёт нас.

— Пусть ищет, — пожал плечами Дима. — Мы не будем сидеть на месте. У нас есть рычаг — его компромат. Мы можем уничтожить его империю.

— Или продать его врагам, — добавила Лера. — У него их много.

Она замолчала, глядя в огонь камина, который Дима разжёг несколькими движениями. Спички, щепки, растопка — всё как по маслу. Не в первый раз.

— Дим, — сказала она вдруг. — Я хочу задать тебе один вопрос. И мне нужен честный ответ.

Он поднял на неё взгляд. Её лицо было серьёзным, даже суровым. Как будто она собиралась сказать нечто, что могло изменить всё.

— Спрашивай.

— Ты рискнул всем ради меня. Человека, которого знаешь всего несколько дней. Почему?

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как свинец. Дима перевёл взгляд на свои руки — шрамы, мозоли, старые ожоги.