Вера Тёмная – Первый ряд (страница 4)

— Знает ли кто-то ещё о том, что вы сделали.

Винсент почувствовал, как соседка слева — Лилиан Коул — чуть пошевелилась. Её пальцы сильнее сжали сумочку. Справа, через пустое кресло, Синтия Блэквуд сидела неподвижно, но её дыхание стало чуть более частым. Винсент видел это по тому, как поднималась и опускалась нитка жемчуга на её груди.

Леджер обошёл стул и сел — медленно, почти ритуально. Теперь он оказался лицом к лицу с первым рядом. Расстояние между сценой и креслами было не больше метра. Он мог бы дотянуться до них рукой.

— Я расскажу вам историю, — сказал он, и его голос вдруг стал мягче, почти интимно. — Историю о десяти людях, которых пригласили на ужин. Вы знаете эту сказку? Нет, не ту, что вы подумали. Не Агату Кристи. Гораздо старше. Гораздо страшнее.

Он откинулся на спинку стула. Свет над ним чуть изменился — стал теплее, золотистее. Где-то за кулисами едва слышно зазвучала скрипка.

— Жил-был человек, который верил в справедливость. Он был молод и глуп, как все молодые и глупые люди. Он думал, что мир устроен правильно. Что плохие наказаны, а хорошие вознаграждены. Что правда побеждает. Что ложь разоблачают.

Леджер усмехнулся — коротко, горько.

— А потом он увидел... — актёр наклонился вперёд, уперев локти в колени, и его голос стал шёпотом, который, однако, разносился по всему залу. — ...десять гробов. И в каждом гробу лежала правда. Десять правд, которые никто никогда не рассказал. Десять преступлений, за которые никто никогда не ответил.

Он выпрямился и обвёл глазами первый ряд.

— Хотите услышать первую?

Зал молчал. Кто-то сзади нервно хихикнул, но осёкся. Это была не шутка. Все чувствовали: происходит что-то не то. Что-то, чего не было в программке.

Винсент быстро раскрыл буклет, который держал в левой руке. «Реквием по мечте. Пьеса в двух актах. Автор — Джулиан Вейл». Программка сообщала, что действие происходит в «условном пространстве», что пьеса — «метафорическое исследование вины и памяти». Никаких десяти гробов. Никаких десяти преступлений. Монолог Леджера не имел ничего общего с напечатанным синопсисом.

— Первая правда, — произнёс Леджер, и его голос зазвучал громче, наполняя зал. — Жила-была женщина. Очень богатая женщина. Она владела империей. Империей здоровья. Она обещала людям исцеление. Она клялась, что её лекарство спасёт детей. Четырнадцать детей.

Винсент перевёл взгляд на Синтию Блэквуд.

Та сидела, вцепившись в подлокотники. Лицо — маска. Но костяшки пальцев побелели.

— Четырнадцать детей, — повторил Леджер. — Четырнадцать маленьких гробов. Она знала, что лекарство не готово. Она знала, что испытания провалены. Но сроки поджимали. Акции должны были расти. И она сказала: «Продолжайте».

Тишина. Нарушаемая только дыханием сотен людей.

— Её зовут... — Леджер поднял руку и указал пальцем прямо в первый ряд. — ...Синтия Блэквуд. Первый ряд. Третье кресло.

Зал ахнул.

Кто-то вскочил с места. Вспыхнул свет чьего-то телефона. Послышались возгласы, шёпот, шарканье ног. Но Леджер поднял руку, и оркестр ответил резким аккордом — диссонансным, пугающим, — который заставил всех замереть.

Синтия Блэквуд не двинулась с места. Она смотрела на Леджера, и её глаза горели холодной яростью. Винсент видел такое лицо однажды — у подозреваемого, который решал, нападать ему или бежать.

— Вы лжёте, — произнесла она тихо, но в тишине зала её голос прозвучал отчётливо.

Леджер улыбнулся — впервые по-настоящему. Улыбка была жуткой, потому что в ней не было торжества. Только печаль.

— Нет, миссис Блэквуд. Я не лгу. Я — единственный человек на этой сцене, который говорит правду. И я только начал.

Он поднялся со стула. Прожектор расширил луч, захватывая всю авансцену.

— Вторая правда, — объявил он, и его голос загремел, как голос прокурора на процессе. — Жил-был судья. Он носил мантию и говорил о законе. О справедливости. Он отправлял людей в тюрьму за мелкие кражи и рукоплескал сам себе. Но когда его собственный сын сбил человека — молодую женщину, двадцать три года, — судья взял телефон, позвонил кому надо, и дело исчезло. Как не было. А сын на следующее утро пил апельсиновый сок и смеялся.

Судья Малкольм Рид — седовласый, величественный — медленно поднялся с кресла номер два. Он был высок, широк в плечах, и его лицо не выражало страха. Только презрение.

— Немедленно прекратите этот балаган, — произнёс он тоном, каким, должно быть, закрывал заседания. — Это клевета. Я подам в суд.

— Вы уже в суде, ваша честь, — ответил Леджер. — И присяжные здесь — все, кто сидит в этом зале.

По рядам прокатилась волна шёпота. Зрители переглядывались. Кто-то достал телефон и начал снимать. Капельдинеры у дверей замерли, не зная, что делать.

Леджер повернулся к третьему креслу — туда, где сидел Отец Габриэль.

Священник не двигался. Его тёмные глаза были устремлены на актёра с выражением, которое Винсент не мог расшифровать. Это не был страх. Не был гнев. Это было... любопытство?

— Третья правда, — сказал Леджер, и в его голосе появилась новая нота — что-то почти нежное, что делало следующие слова ещё ужаснее. — Жил-был святой человек. Так все думали. Он строил приюты. Он кормил голодных. Он собирал пожертвования и летал в Африку. Но была у него одна слабость. Маленькая слабость. Он находил молодых женщин — незаконных мигранток, без денег, без защиты — и говорил им: «Я помогу. Отдайте мне ребёнка, и я найду ему хорошую семью. Богатую семью. А вы получите деньги и новую жизнь».

Леджер сделал паузу.

— Он не помогал. Он продавал. Двадцать семь младенцев за десять лет. Двадцать семь. По триста тысяч долларов за каждого. Неплохой бизнес для святого человека, не правда ли?

Отец Габриэль не шелохнулся. Только его правая рука медленно сжалась в кулак на колене. Винсент заметил это — привычка подмечать детали, которую не убить даже пятнадцатью годами без практики.

— Его зовут... — Леджер поднял руку. — ...Отец Габриэль. Первое кресло. Крайнее слева. Сидит и думает, знает ли кто-то о счёте на Каймановых островах.

По залу прокатился гул. Теперь уже никто не сомневался: это не пьеса. Это казнь.

Винсент переводил взгляд с одного лица на другое. Синтия Блэквуд — холодная ярость. Судья Рид — презрение, смешанное с неуверенностью. Отец Габриэль — ледяное спокойствие, которое пугало больше, чем любая эмоция. Они все знали. Они все понимали: слова Леджера — правда.

Но откуда он знал? Кто дал ему эту информацию? Лора Шепард? Или кто-то ещё?

Леджер тем временем повернулся к четвёртому креслу — туда, где сидела Ева Морроу, молодая актриса в алом платье. Она была бледна как полотно. Её руки дрожали. Винсент видел, как она пытается сохранить самообладание, но у неё не получалось. Она знала, что сейчас произойдёт.

— Четвёртая правда, — сказал Леджер, и его голос стал почти ласковым. — Жила-была молодая актриса. Талантливая. Красивая. Амбициозная. Она хотела славы. Больше всего на свете. И однажды ей предложили роль. Главную роль. Но была одна проблема: роль обещали другой. Её подруге.

Ева закрыла глаза.

— И тогда наша актриса пошла к драматургу. Ночью. В его гримёрку. И сказала: «Я сделаю всё, что угодно». И она сделала. А на следующее утро её подруга получила анонимное письмо с обвинением в плагиате. Плагиата не было. Но письмо попало в прессу. И карьера подруги закончилась. А через три месяца закончилась и её жизнь — она выбросилась из окна двенадцатого этажа.

Леджер посмотрел прямо на Еву.

— Её зовут Ева Морроу. Четвёртое кресло. Сидит и думает, стоит ли алое платье того, что она сделала.

Ева не выдержала. Она вскочила, закрыв лицо руками, и бросилась к проходу. Но капельдинер преградил ей путь — то ли по инструкции, то ли по собственной инициативе. Она замерла, как загнанное животное, и Винсент увидел в её глазах ужас, смешанный с чем-то ещё. С облегчением? Словно она ждала этого разоблачения много лет.

— Сядьте, — сказал Леджер. — Сядьте, мисс Морроу. Это ещё не всё. У нас впереди много интересного. Вы не хотите пропустить финал.

Ева медленно, как во сне, вернулась в кресло. Её плечи тряслись.

Винсент смотрел на Леджера. Актёр двигался по сцене, как заведённый, но в его глазах Винсент видел что-то, что не вязалось с образом разоблачителя. Это не был гнев. Не был триумф. Это была... боль. Глубокая, застарелая, как незаживающая рана.

Что-то личное. Что-то, что связывало Леджера с этими людьми.

И тут Винсент понял: он смотрит не на актёра, играющего роль. Он смотрит на человека, который пришёл свести счёты.

— Пятая правда, — сказал Леджер, поворачиваясь к пятому креслу. Пустому. — Пятое кресло занял бы драматург. Автор этой пьесы. Джулиан Вейл. Но он не пришёл. Он прячется за кулисами. Пьёт виски. Думает, что он в безопасности.

Леджер усмехнулся.

— Он ошибается.

Актёр подошёл к краю сцены и посмотрел куда-то за левые кулисы — туда, где, по-видимому, находилась гримёрка.

— Джулиан Вейл украл эту пьесу. Вы все думаете, что он гений? Он не гений. Он вор. Двенадцать лет назад в Колумбийском университете учился студент. Звали его Александр Ковальски. Он написал пьесу. Настоящую. Гениальную. И показал её своему преподавателю — молодому, амбициозному, который сам мечтал писать, но не мог.

Леджер повысил голос.

— Преподаватель сказал: «Это слабо. Это никуда не годится». И посоветовал забыть о пьесе. А через полгода Александр Ковальски погиб — несчастный случай в метро. Упал на рельсы. Свидетелей не было.