Вера Тёмная – Первый ряд (страница 3)

— Вы не похожи на театрала, мистер...

— Кросс.

— Мистер Кросс. Вы похожи на полицейского.

— Бывшего.

Стил понимающе кивнул — слишком быстро, слишком охотно, как человек, который коллекционирует сплетни.

— А, — сказал он. — Вы тот самый. Я читал о вас. Давно, правда. Очень давно.

Винсент ничего не ответил. Ему не хотелось обсуждать свою историю с театральным критиком, у которого глаза горели профессиональным интересом к чужой драме.

Стил хотел добавить что-то ещё, но его перебил гулкий звон колокольчика.

Второй звонок.

Толпа зашевелилась, потекла к дверям в зрительный зал. Официанты засуетились, собирая недопитые бокалы. Где-то за кулисами гулко хлопнула дверь — звук разнёсся по фойе, как выстрел.

Винсент допил шампанское одним глотком и поставил бокал на поднос.

— Приятного вечера, мистер Кросс, — сказал Стил, отступая в толпу. — Надеюсь, пьеса вам понравится.

— Я тоже надеюсь, — сказал Винсент, хотя знал, что этого не случится.

Двери в зал были высокими, обитыми красным бархатом. По бокам стояли капельдинеры — двое юношей в ливреях, похожих на ту, что носила билетёрша. Они проверяли билеты и указывали места с той особой, чуть презрительной вежливостью, которую вырабатывают только люди, работающие в дорогих театрах.

Винсент протянул свой билет. Капельдинер — молодой, с прыщавым лицом и слишком длинными рукавами — взглянул на номер места и заметно выпрямился.

— Первый ряд, сэр. Прошу за мной.

Они спустились по проходу. Зал «Меркьюри» был огромен: три яруса, обитые красным бархатом, ряды кресел, уходящие в темноту. Над головой нависала люстра — уменьшенная копия той, что висела в фойе. Сцена была закрыта тяжёлым занавесом цвета запёкшейся крови. По занавесу шла золотая вышивка — маски, лиры, виноградные лозы, сплетающиеся в сложный узор.

Первый ряд располагался так близко к сцене, что можно было коснуться рампы, вытянув руку. Десять кресел — широких, обитых тёмно-красным плюшем, с высокими спинками и золочёными подлокотниками. Каждое кресло — почти трон.

Семь из них уже были заняты.

Винсент шёл вдоль ряда, отмечая лица. Вот Синтия Блэквуд — уже сидит, прямая как штык, положив руки на подлокотники. Вот священник — Отец Габриэль — занял крайнее левое место, кресло номер один. Дальше — судья Малкольм Рид, седовласый мужчина с лицом, похожим на маску римского сенатора. Дальше — молодая женщина ослепительной красоты в алом платье (Ева Морроу, актриса; Винсент узнал её по обложке Vanity Fair, которую видел в супермаркете). Рядом с ней — пустое кресло, пятое по счёту. Кресло драматурга. Джулиан Вейл ещё не вышел.

Шестое кресло занимал Стил — он кивнул Винсенту с улыбкой заговорщика. Седьмое — конгрессмен Шоу, который, усевшись, сразу достал телефон и что-то печатал, пряча экран от соседей.

Восьмое место занимала пожилая женщина в жемчугах и сером платье — Лилиан Коул. Она сидела неподвижно, положив на колени маленькую сумочку из крокодиловой кожи, и смотрела прямо перед собой. Лицо — фарфоровое, бесстрастное, с той особой отстранённостью, которую дают либо очень большие деньги, либо очень большая утрата.

Девятое кресло — его.

Винсент остановился перед ним. На сиденье лежала программка — плотный буклет с надписью «Реквием по мечте». Он взял её, сел.

Кресло было мягким и пахло старой кожей.

Десятое место — рядом, справа от него — пустовало.

Винсент оглянулся. Зал заполнялся, но никто не шёл к десятому креслу. На его подлокотнике лежала ещё одна программка — такая же, как у всех. Винсент наклонился и прочитал имя, написанное на ней от руки:

Лора Шепард.

У него перехватило дыхание. Десятое место. Место, которого не должно было быть в списке. Место, о котором она говорила в последнем звонке.

Он поднял программку. Под ней лежал маленький свёрнутый листок бумаги — жёлтый, вырванный из блокнота.

Винсент развернул его.

Почерк был торопливый, буквы прыгали:

«Не верьте никому в этом ряду. Один из них уже убил меня. Осталось девять. Вы — следующий. Простите.»

Он сжал записку в кулаке.

Свет в зале начал гаснуть. Занавес дрогнул. Где-то в оркестровой яме скрипач провёл смычком по струнам — звук поднялся к потолку и растаял в темноте.

Третий звонок.

Спектакль начинался.

Глава 3. Акт первый: Анатомия тишины

18 апреля, пятница. 19:30.

Свет умер не сразу.

Люстра над залом угасала медленно — хрустальные подвески гасли одна за другой, словно кто-то невидимый гасил свечи. Тени наползали на первый ряд, на бархат кресел, на лица зрителей. Зал погружался в темноту плавно, почти торжественно, и Винсент Кросс почувствовал, как пространство вокруг него меняет свои свойства.

Воздух стал плотнее. Тишина — глубже.

Он сидел в кресле номер девять, сжимая в кулаке записку Лоры Шепард. Бумага уже нагрелась от его ладони. Слова пульсировали в голове, как второй пульс: «Один из них уже убил меня. Осталось девять. Вы — следующий.»

Он заставил себя разжать пальцы.

Девять. Включая его — девять человек в первом ряду. Десятое кресло пустовало. Но Лора Шепард писала так, будто была жива, когда оставляла записку. Или это ловушка? Или кто-то написал это за неё?

Времени на размышления не оставалось. Оркестровая яма ожила.

Первые ноты были низкими — виолончель и контрабас сплелись в долгий, тягучий звук, похожий на дыхание огромного зверя. К ним присоединился альт — чуть выше, тревожнее. Мелодия не была красивой в привычном смысле. Она была... неправильной. Диссонанс прятался внутри гармонии, как трещина внутри фарфоровой чашки. Зрители в зале замерли.

Винсент знал музыку. Кэтрин когда-то таскала его в «Метрополитен-опера», и он, чтобы не скучать, научился разбираться в оркестре. Он мог отличить Моцарта от Малера, мажор от минора, живую игру от фонограммы. То, что звучало сейчас, было живым. И то, что звучало сейчас, не было написано для удовольствия.

Это был реквием.

Струнные нарастали. К ним добавился фагот — его голос, низкий и носовой, вплёлся в мелодию, как нить в ткань. Где-то в глубине оркестровой ямы ударник поднял палочки.

Занавес дрогнул и пополз в стороны.

Сцена открылась не сразу. Сначала зрители увидели только свет — одинокий луч прожектора, упавший на авансцену. Луч был холодным, почти лунным, и в нём танцевали пылинки.

Посреди светового пятна стоял стул.

Простой деревянный стул с прямой спинкой — такой, какие бывают в школьных классах или полицейских участках. Никаких декораций. Никаких задников. Только стул, залитый белым светом, и бесконечная темнота вокруг.

Тишина.

Оркестр умолк так внезапно, что Винсент услышал собственное сердцебиение. Зал затаил дыхание. Прошла секунда. Пять. Десять. Тишина становилась невыносимой — люди начинали ёрзать, кто-то кашлянул, кто-то нервно хрустнул пальцами.

И тогда из темноты вышел человек.

Он появился не из-за кулис — он вышел прямо из мрака в глубине сцены, словно темнота сама породила его. Высокий, худой, в простой белой рубашке без воротника и чёрных брюках. Босой. Волосы — светлые, почти льняные — были взъерошены. Лицо — бледное, с резкими тенями под скулами.

Саймон Леджер.

Он двигался медленно, но не неуверенно. Скорее, с той особой грацией, какая бывает у хищников перед прыжком. Каждый шаг отдавался эхом от стен. Он подошёл к стулу, но не сел. Остановился рядом, положил руку на спинку и поднял глаза к залу.

Винсент сидел так близко, что мог видеть мельчайшие детали: капельку пота на виске, пульсирующую жилку на шее, красные прожилки в белках глаз. Леджер не выглядел как актёр, готовящийся играть роль. Он выглядел как человек, который не спал трое суток.

И когда он заговорил, Винсент понял: это не пьеса.

Голос Леджера был низким, чуть хриплым — голосом человека, который долго молчал и теперь разучился говорить нормально. Но каждое слово падало в тишину, как камень в воду.

— Вы пришли, — сказал он, глядя прямо в первый ряд. — Все вы. Я знал, что придёте. Вы не могли не прийти. Потому что каждый из вас хочет знать... знает ли кто-то ещё.

Он сделал паузу. Долгую. Мучительную. Уголки его губ дрогнули — не улыбка, скорее судорога.