Вера Тумасова – Предтеча (страница 8)
По Забелину византийская идея аскетизма явилась началом образованности в допетровское время. Она означала полное отрицание мирских удовольствий, человечных эстетических созерцаний, поэтического и эстетического творчества, которыми живет и формируется человек. Отсутствие умственной и нравственной свободы притесняет и порабощает силы духовные. Вот так и получилось, что жизнь народа уподоблялась «жизни стада». Общество было способно устроить личный быт во благо, но не быт народности. “Все речи и разговоры их не выходили из круга обыкновенных житейских дел. Так обыкновенно ведут они речь о сладострастии, о гнусных пороках, о прелюбодеяниях, совершенных частью ими, а частью и другими; тут же передаются разного рода постыдные сказки и тот, который может наилучшим образом сквернословить и отпускать разные пошлые шутки, выражая их самыми наглыми телодвижениями, считается у них приятнейшим в обществе. Невозможно вообразить до какой степени предаются они чисто животным побуждениям. Пьянству они преданы сильнее всякого другого народа в свете. Наполнивши себя вином чрез меру, они, подобно, неукротимым диким зверям, готовы бывают на все, к чему побуждают их необузданные страсти. Порок этот – пьянство до такой степени распространен в народе, что ему предаются все сословия, как духовные, так и светские, богатые и бедные, мужчины и женщины”. [9]
Осуждая такое состояние общества, Домострой ничего не мог предоставить взамен. Невозможно народу запретить веселиться, и нашим предкам оставалось лишь предаваться языческим народным забавам и мирским утехам, несмотря на запрет. Отсюда и скоморохи, и дураки с дурками, бесовские пляски и игрища. Общество было лишено литературного развития, как это было ранее, и потому обращалось к старинной книжной словесности и старым песням, былинам и сказаниям. В “Домострое”, наряду с наставлением, “как духовне устроивать трапезу, стол, обед или пир” [5], указано между прочим: «если начнут смрадные и скаредные речи и блудные; или срамословие и смехотворение и всякое глумление; или гусли и всякое гудение и плясание и плескание и скакание и всякие игры и песни бесовские, – тогда, якоже дым отгонит пчелы, такоже отыдут и ангелы Божии от той трапезы и смрадные беседы, и возрадуются беси… да такоже безчинствуют, кто зернью и шахматы и всякими играми бесовскими тешатся… А кто бесстрашен и безчинен, страху Божию не имеет и воли Божии не творит и закону христианского и отческого предания не хранит и всяко скаредие творит и всякие богомерзкие дела: блуд, нечистоту, сквернословие и срамословие, песни бесовские, плясание, скакание, гудение, бубны, трубы, сопели, медведи и птицы и собаки ловчия; творящая конская уристания… (Такоже и кормяще и храняще медведи или некая псы и птицы ловчии, на глумление и на ловление и на прельщение простейших человеков)… или чародействует и волхвует и отраву чинит; или ловы творит с собаками и со птицами и с медведями; и всякое дьявольское угодье творит, и скоморохи и их дела, плясание и сопели, песни бесовские любя; и зерьнью, и шахматы и тавлеи (играя) – прямо, все вкупе, будут во аде, а зде(сь) прокляти.» [5] У Забелина можно прочесть: «В 1585 г. февр. 20 у царя Федора Ивановича19 такая комедия началась тем, что некий Федор Пучок Молвенинов привел на потехе государю «медведя с хлебом да с солью в саадаке» [9], то есть вооруженного луком и стрелами; и потом «спущал» своего ученого медведя на бой с диким медведем. Спектакль, вероятно, очень полюбился государю, потому что поводчик получил довольно значительную награду… Известно, что медведники – поводчики забавляли публику и своими присказами и приговорками, которые объясняли медвежьи действа и служили как бы текстом к этому медвежьему балету. Верно, и здесь старинный шутливый иронический ум русского человека не ходил в карман за словом, и беззастенчиво и остроумно выставлял всякие смешные стороны тогдашней жизни. … Есть свидетельство, что «треклятые» органные гласы раздавались из дворца перед лицом всенародного множества». [9] Англичанин Горсей46 рассказывал, что когда он привез царю Федору Ивановичу и Борису Годунову19 различные подарки, и в том числе органы, клавикорды (а с ними и музыкантов), то царица Ирина Фёдоровна47, “рассматривая эти дары особенно была поражена наружностью органов и клавикордов, которые были раззолочены и украшены финифтью и восхищалась гармониею звуков этих мусикийных орудий, никогда ею невиданных и неслыханных”. [9] Народ толпился около дворца, чтобы их послушать. Дурак, шут был источником постоянного спектакля, вседневной утехи для всех комнатных дворцовых людей. Писание обозначало эту сторону домашних увеселений “именем глумления, кощунания, шпильманской мудрости, а самых дураков и шутов обозначало шпильманами, глумотворцами, смехотворцами, сквернословцами”. [9] Шут возбуждал веселость “пошлыми или острыми, слишком умными или слишком глупыми, но всегда необычайными словами и такими, же поступками”. [9] Считался вполне уместным самый грязный цинизм, заслуживающий общее одобрение. Таковыми и были вкусы общества, которые с одной стороны представляли благочестивую степенность и чинность, а с другой отличались неудержимыми побуждениями животного чувства. Циничное и скандальное нравилось, потому, “… что духовное чувство совсем не было воспитано, а было только связано как ребенок пеленками, разными, чисто внешними, механическими правилами и запрещениями, которые скорее всего служили лишь прямыми указателями на сладость греха…” [9] Дурак, как и юродивый становились суровыми и неумолимыми обличителями лжи, коварства, лицемерия и всяких других личных и общественных пороков. “Это была сатира, комедия, та сторона литературы, которая в развивающемся обществе составляет прирожденную силу и за неимением письменности, печатного слова, обнаруживает свои стремления устным словом, сценическим и циническим представлением, а в обычном смысле дурачеством, ибо, как мы заметили, все смешное и комическое было делом одних только дураков”. [9] Дураки-шуты бывали не глупыми людьми. Ключевский приводит пример с шутом Гаврилой, который в 1537 г., сумел спасти себя от московской государевой опалы, изменив своему личному государю, удельному старицкому князю Андрею Ивановичу и бежал от него в Москву. А в это время несчастный князь должен был попасть в московские сети и закончить свой век «в нуже страдальческою смертию». [9] Шут спасал свою жизнь и верно понял, что дело его князя было проиграно безвозвратно. Шуты и на Западе веселили своих хозяев. И там, и у нас они были не так уж и глупы, что подтверждают исторические свидетельства.
Глава 2. Царь Фёдор Иоаннович
2.1. Конец царствования Ивана Грозного
Иоанн IV Грозный Рюрикович1 самая неоднозначная и пугающая фигура в нашей истории. Жил он с 1533 по 1584 годы. Отец его Василий Третий36 умер в год рождения Иоанна, а мать – Елена Глинская41 по убеждению историков была отравлена спустя пять лет. Иоанн остался сиротой в семь лет. Первые пятнадцать лет жизни будущего грозного царя проходили в атмосфере интриг и борьбы знатных родов, входящих в состав правящего боярского правительства, что и определило характер Ивана Грозного. С уходом царя Ивана IV Васильевича закончилась целая историческая эпоха и встала проблема престолонаследия. “Преставися царь Иван, (1584) марта въ 18 день, в среду, во 12 час дни; а всьх льтъ живота его 53 льта и 29 недель и 4 дни, а родися августа въ 25 день, в 6-и час нощи”. [39]
Старший сын48 Ивана Грозного (по различным источникам) был им убит за три года до своей смерти. Наиболее интересно это случай описывал Костомаров22: “В Александровской Слободе случилось между тем потрясающее событие: в ноябре 1581 года царь Иван Васильевич в порыве запальчивости убил железным посохом своего старшего сына, уже приобредшего под руководством отца кровожадные привычки и подававшего надежду, что, по смерти Ивана Васильевича, будет в его государстве совершаться то же, что совершалось при нем.” [19] Гейденштейн49 прибавил, что в это время народ волновался и оказывал царевичу особое перед отцом расположение, и через то отец раздражился на сына. Антоний Поссевин50 слышал об этом событии иначе: приличие того времени требовало, чтобы знатные женщины надевали три одежды одна на другую. Царь увидел свою невестку, жену Ивана, отдыхающую на скамье в одной только исподней одежде, ударил её по лицу и начал колотить посохом. Она была беременна и в следующую ночь выкинула. Царевич стал укорять отца: "Ты”, – говорил он, – “отнял уже у меня двух жен, постриг их в монастырь, хочешь отнять и третью, и уже умертвил в утробе ее моего ребенка". [19] (Костомаров привёл ссылку, что Царевич был три раза женат: первая жена его была Евдокия Сабурова, вторая – Соловая, третья – Шереметева, по имени Елена Ивановна. Царь поколотил Бориса Годунова19, который вздумал защищать царевича). За эти слова Иван со всего маха ударил сына по голове жезлом. “Царевич упал без чувств, заливаясь кровью. Царь опомнился, кричал, рвал на себе волосы, вопил о помощи, звал медиков”. [19] Лисейцев51 дополняет, что за царевича заступился Годунов, который сам получил тяжелые увечья и травмы и после этого надолго слег в постель. Этим воспользовались недоброжелатели Бориса – Нагие52, заявившие царю, что Годунов лишь притворяется больным, а ко двору не является из страха или гордыни. Иван Грозный неожиданно навестил Бориса Годунова, но убедился, что нанесенные царским посохом перевязанные раны продолжают гноиться. Иван Васильевич приказал отцу своей супруги, Фёдору Нагому (Фёдор Фёдорович (Фёдор Фёдорович (известен прозванием Федец) – голова, воевода, окольничий и боярин во времена правления Ивана IV Грозного и Фёдора Ивановича. Дед святого царевича Дмитрия Углицкого), более других очернявшему пострадавшего от царского гнева боярина, носить повязки на тех же местах, что Борис Годунов.