Вера Тумасова – Оболганный император (страница 27)
Кобеко привёл мнение Цесаревича Екатерине о будущей своей супруге: «Я нашелъ невесту свою такову, какову только желать мысленно себе могъ: не дурна собою, велика, стройна, незастенчива, отвечаетъ умно и расторопно. Что же касается до сердца ея, то имеетъ она его весьма чувствительное и нежное, что я виделъ «изъ разныхъ сценъ между роднею и ею. Умъ солидный ея приметилъ и король самъ въ ней, ибо шолъ съ ней о должностяхъ ея разговоръ, после котораго мне о семь отзывался; не пропускваетъ она ни одного случая, чтобы не говорить о должности ея къ Вашему Величеству. Знаниям наполнена и что меня весьма удивило, такъ разговоръ ея со мною о геометрии, отзываясь, что сия наука потребна, чтобъ научиться разсуждать основательно. Весьма проста въ обращении, любитъ быть дома и упражняться чтениемъ и музыкою, усидничаетъ учиться по-русски, зная сколь ея нужно и помня примеръ предместницы ея».
Хотя в Берлине Павел Петрович обратил на себя общее внимание своей вежливостью, но Фридрих II привёл мнение опытных людей о характере великого князя. Он показался им гордым и высокомерным, что заставило тех, которые знали Россию, опасаться, что он не без труда удержится на престоле, будучи призванным, управлять народом избалованным мягким управлением нескольких женщин. Эти черты характера Павла Петровича, замеченные Фридрихом, проявились во время его пребывания в Риге, где, по его словам, он нашёл в военном ведомстве страшные беспорядки, которые, рано или поздно, привели бы к весьма дурным последствиям и о которых он тогда же донёс Екатерине. Объясняя это, Цесаревич откровенно говорил, что «если бы мне надобно было образовать себе политическую партию, я могъ бы умолчать о подобныхъ безпорядкахъ, чтобы пощадить известныхъ лицъ; но будучи темъ, что я есмь, для меня не существуетъ ни партий, ни интересовъ, кроме интересовъ государства, а при моемъ характере, мне тяжело видеть, что дела идутъ вкривь и вкось, и что причиною тому небрежность и личные виды. Я желаю лучше быть ненавидимымъ за правое дело, чемъ любимымъ за дело неправое».
Боханов отмечает, что Фридрих Великийпочти за две недели постоянного общения неплохо изучил Цесаревича. Он напоминал ему Императора Петра III. Позднее высказал предчувствие, ставшее пророчеством. «Мы не можем обойти молчанием суждение, высказанное знатоками относительно характера этого молодого принца. Он показался гордым, высокомерным и резким, что заставило тех, которые знают Россию, опасаться, чтобы ему не было трудно удержаться на престоле, на котором, будучи призван управлять народом грубым и диким, избалованным к тому же мягким управлением нескольких императриц, он может подвергнуться участи, одинаковой с участью его несчастного отца».
Фридриху будучи тонким дипломатом, было нетрудно убедить молодого Павла в том, что его единственным искренним желанием являются союзнические отношения с Россией, но для этого необходимо разрушить союз России с Австрией. Цесаревич пришёл в восторг от Фридриха и прусских порядков, которые позднее внедрил в своих поместьях, а после его смерти он заключил дружеский клятвенный союз с наследником Фридриха. ,
Александр, унаследовавший пропрусские симпатии, в отличие от отца, у которого старая клятва не сказывалась на внешней политике России, превратил свои симпатии в ориентир для политики России. С 1805 года, когда на могиле Фридриха Великого в Потсдаме Александр I и Фридрих-Вильгельм III поклялисьв вечной дружбе, русская внешняя политика строилась с учётом интересов Пруссии. 137
Для Екатерины II Австрия была союзником, но она беспокоилась по поводу мнения Павла. В письме Цесаревичу она указала, что «заимствуя у других, не всегда сходственно пользе своей поступаем».Визит Павла Петровича в Берлин, благодаря оказанному ему приёму, убедил его в своём царственном будущем, несмотря на дискредитацию его в России. София Доротея с родителями остались в Рейнсберге до 1 августа, куда скоро вернулся и хозяин, очарованный своей внучкой и довольный результатом своих забот. Его отношение к Софии Доротее было полно нежности; она обязана была ему положением, которое льстило его воображению и, казалось, обещало ей счастливую супружескую жизнь. Её уже публично встречали как невесту великого князя. Камергер Рекке назначен был состоять при ней, и проводить её до Митавы. Вечером 1 августа, вместе с родителями, принцом Фердинандом и его женой, она приехала она в замок Шведт, где жил тогда последний представитель этого рода, её дед маркграф бранденбург-шведский Фридрих Генрих, который выказал свою радость свидания с родственниками и блестящей будущностью, ожидавшей принцессу.
В Мемеле, 17 августа, их уже ожидала графиня Румянцева и русский посланник в Митаве Смолин, которому было поручено проводить невесту до Риги. Здесь родители принцессы расстались с дочерью.
Герцог курляндский послал в Мемель, для встречи виртембергского семейства, фон Мирбаха и Клопмана, а сам выехал навстречу Софии Доротеи в Доблен, чтобы представиться ей и затем вернулся в Митаву, дабы торжественно встретить её у ворот своей столицы. На верху парадной лестницы герцогского замка, София Доротея была принята вдовствующей герцогиней, верной подругой Бирона, делившей с мужем и радости и горе его бурной жизни. Екатерина пригласила герцогиню прибыть в Петербург на бракосочетание Павла Петровича. Она послала будущей невестке в Мемель бывшего суб-информатора при Павле Петровиче, Пастухова, который служил ей переводчиком и должен был начать с ней в дороге занятия русским языком, так как ещё в Берлине она выучила русскую азбуку, и вероисповедание.
Павел Петровичизлучавший радость, выехал навстречу своей невесте в Ямбург и 31 августа 1776 года они вместе прибыли в Царское Село. ,
Перед свадьбой сына Екатерина оплатила все долги покойной невестки: «О заплате по шести счетам долгов по комнатам Его Императорского Высочества и покойной великой княгини 200 250 р. 36 к. и 400 червонных» (1 мая 1776 г.)». Также она распорядилась о ремонте апартаментов сына в Зимнем дворце: «Об отпуске на позолоту столовой Его Высочества. 1746 р.» (16 августа 1776 г.).
Павел Петрович возвратился из Берлина пруссофилом, с опорой на дружбу Фридриха IIи поддержкой невесты. Екатерина проигнорировала их настроение. Невеста с первой встречи понравилась Екатерине. Поскольку очень спешили с бракосочетанием, уже 2 сентября архиепископ Платон начал преподавание Софии Доротеи православного закона, 8 сентября, во время обедни, он объяснял ей, по-французски, значение литургии, 14 сентября совершили миропомазание, на котором София Доротея была наречена Марией Фёдоровной, 15 провели обручение, а 26 сентября 1776 года торжественно, с обычной роскошью, была отпразднована свадьба, в присутствии герцогини курляндской и всего двора, очарованного миловидностью и любезностью новой великой княгини. О свадьбе оповестили некоторые иностранные дворы. Все были довольны и счастливы.
Великая княгиня Мария Фёдоровна прибыла в Петербург в самую блестящую эпоху царствования Екатерины (конец 1776 года). Первый раздел Польши и первая война с Турциейвысоко подняли значение России в Европе. Имя Императрицы, покровительницы философии, науки и искусства, не сходило с языка Вольтера и его литературных друзей, господствовавших тогда в области умственного движения. По усмирению пугачевского мятежа Екатерина вновь обратилась к законодательной деятельности и делам внутреннего управления. Но была и тёмная сторона – фаворитизм, возведенный почти в государственное учреждение в пользу лиц, близость которых к Императрице составляла как бы должность. Иностранные посланники доносили своим государям о распущенности нравов и беспорядке при русском дворе, которые с годами делались более сильными, и что добрые качества Екатерины были преувеличены, а недостатки – умаляемы.
26 сентября 1776 года их высочества были обвенчаны. У Павла началась вторая семейная жизнь. Принцесса Вюртембергская сразу влюбилась в своего будущего мужа. Она коренным образом отличалась от порывистой и самовольной Натальи Алексеевны. Новая великая княгиня имела мягкие черты лица, плавность движений, скромность, умеренность, тихость, аккуратность, сентиментальность, верность мужу, семье и престолу, простоту помыслов и обыкновенность женских интересов к устройству домашнего быта. «Ах, Ланель! – писала она своей вюртембергской наперснице – баронессе Оберкирх на третьем месяце супружества. – Как я рада, что ты не знаешь моего прелестнейшего из мужей. Ты влюбилась бы в него, а я бы ревновала моего ангела, моего бесценного супруга. Я без ума от него». Французский посланник в Петербурге Корберон сообщал своему правительству: «Ее ум и характер не соответствуют ее сану. Тесный круг ее понятий всегда будет удерживать ее в пределах домашнего очага. Вюртембергская принцесса, великая княгиня, даже если она будет императрицей, все равно останется не более чем женщиной». 113
Песков отмечает, что она проживет долгую и равномерную жизнь, став для своих подданных образцом кротости, невмешательства, чадородия и оставив нам дворцово-парковый ансамбль, названный в честь мужа Павловском, где всё в Павловске носит на себе печать томной женственности Марии Фёдоровны.