Вера Шахова – Бумажный кораблик и другие приключения в Журавке (страница 6)
– Дед, да ты что, я же серьёзно! У меня и доказательство есть, вот! – Мишка вытащил из кармана брюк сложенную в четыре раза бумажку. – Мне её как гарантию дали! Дед, ты пойми, это же индульгенция! – отпрыгнул от Василия внук, отбегая ближе к дому.
– Я тебе сейчас покажу индульгенцию! А ну, снимай штаны! Ишь ты, выдумал! Демонов он вызывает! А ты меня спросил? Нам с бабкой одного тебя во как, – дед провёл ладонью у себя над головой, – по самую маковку как хватает! А ты ещё и демонов решил привести. А свечи почто жёг? А вот электричество отключат, что делать будем? Не знаешь? А я вот тебе сейчас скажу! Отхожу тебя по старинке, прутьями-то, – задница неделю светиться будет! Глядишь, и свечи не потребуются!
– Дед, да ты, это – осторожнее! Тебе же нельзя бегать! – Ловко уворачивался от голых прутьев банного веника Мишка. – Дед, да подожди ты! Дай хоть рассказать!
– Ох, вот погоди, вернётся Маруся – она тебе задаст! – присел на ступеньку крылечка запыхавшийся дед.
– Это ж надо такое придумать! Демонов вызывать! Душу, душу свою за щенка! Да её ж, голубу мою, удар хватит! А я посмотрю, посмотрю, – погрозил пальцем в сторону пробегающего мимо внука Василий, – как она тебя и твоих демонов ухватом воспитывать будет! Махом и душу, и щенка, всех вернут! Это ж надо, а? Учудил! – держась за сердце приговаривал дед стараясь отдышаться.
– Да какая душа, дед? – Мишка забежал в дом, налил в кружку воды, накапал валокордин и вынес дедушке, присев рядом с ним на ступеньку. – Демонам она не нать. У них другие интересы.
– И какие такие интересы, – опрокинул в рот содержимое стакана Василий, –
– Всего-то лишь мой старый велосипед. Мне папка всё равно обещал новый подарить, а этот пусть забирают. У него и так спицы уже все погнуты.
– Как это погнуты? – раздался с верху приглушённый бас. – Ты это что ж, высшие силы обмануть хотел?
– И ничего я не обманывал! – подскочил с места Мишка. – Сами виноваты, уточнять надо было про велосипед! А теперь всё! Видели? – Пацан потряс бумажкой в воздухе: – У меня договор есть!
– За обман высших сил, за подсовывание старого велосипеда и кривую прямую на углу звезды… А-а-а-а… – прокатилось по крыше, и к ногам Мишки свалился Юрка. – Ой… – потирая ушибленный зад, поднялся он, держа в руках старенький рупор с комком ваты внутри.
– А ну, дай-ка сюда, – протянул руку дед к рупору, – у-у-у-у… Говорит дед Василий с этого света… – Заткнутый ватой рупор преобразовал голос в сиплый приглушённый бас, идущий, как казалось, из пустоты. – Зачем тебе старый Мишкин велосипед, да ещё и с погнутыми спицами? Я вот скажу твоему деду о том, что ты по чужим крышам лазишь и чужие свечи почём зря жжёшь, он быстро тебя поперёк лавки положит.
Юрка ойкнул, пригнулся, отступая задом к калитке, очередной раз потёр ушибленный зад, затем остановился, подпрыгнул, разводя руки в стороны, поклонился и, развернувшись, бросился наутёк. Дед засунул в рот пальцы и залихватски засвистел ему в след. Отсмеявшись, он хлопнул себя по коленям, чуть слышно крякнул, поднялся и пошёл в дом. Открыл дверь, обернулся и спросил так и оставшегося сидеть на ступеньках внука:
– Чего хоть просить-то хотел, а?
– Сердце, дед, – тихо ответил Мишка, разрывая пополам сложенную в четыре раза бумажку, – новое сердце… взамен твоего… больного.
Параська
Бабке было лет сто, хотя, возможно, девяносто девять или девяносто восемь, старая в общем. Мишка всегда её побаивался и оттого вечно пакостил. То дохлую мышь под порог положит, то козьи какашки на подоконник. Параська только пожимала плечами, хмурилась, шамкала беззубым ртом и лезла в шкаф за старой простынёй. Отрывала кусок, заворачивала в него очередной Мишкин «презент» и хоронила в палисаднике под кустом сирени, выкапывая неглубокую ямку ярко красным детским совком, когда-то кем-то забытым на детской же площадке.
Мишка злым не был, просто бабка, с её сухими узловатыми руками, худым лицом жёлтого цвета, похожим на старый сморщенный урюк, из которого мама варит компот, с короткой тонкой, как мышиный хвостик, седой косичкой и странным именем Параська, его пугала. Так бывает. Вот ничего плохого тебе человек не сделал, а от одного вида в дрожь бросает.
Жили они в одном подъезде, на одном этаже, только у Мишки дверь смотрит на лестницу, а Параськина чуть дальше. В то утро, собираясь в школу, мальчишка вытащил из портфеля огромного дохлого жука, которого выиграл в щелбаны у Петьки из параллельного класса, и теперь намеревался подложить к бабкиному порогу, предварительно привязав к жуку нитку. Параська в это время всегда выходила в магазин за молоком и булкой, которыми потом кормила всех окрестных котов. Размочит хлеб в молоке и раскладывает у подвальных окошек по жестяным коробкам.
Будучи в прекрасном настроении от предвкушения очередной шалости, Мишка не заметил, как за спиной возник отец, внимательно наблюдающий за сыном, который, высунув от усердия язык, привязывал к передним лапам жука нитку. Молча отвесив отпрыску подзатыльник, отец отобрал жука, проверил портфель на наличие других неожиданностей и, пообещав серьёзный разговор после ужина, захлопнул за Мишкой за дверь.
Всю дорогу до перекрёстка мальчишка обиженно сопел, идя следом за бабкой в неизменной коричневой кофте и длинной, цепляющейся за все колючки юбке. Ему почему-то казалось, что именно Параська виновата во всех его бедах. И в ободранных вчера на футбольной площадке коленках, когда он, стоя в воротах не поймал мяч. И в обидном хихиканье Машки с первой парты, когда она оборачивалась, смотрела на него своими серыми глазищами в пол-лица, показывала язык и смеялась, видя, как вспыхивают фонариками Мишкины уши. И даже в сегодняшней двойке, которую он обязательно получит за невыученный стих и за вечернюю взбучку от отца, виновата Параська. На перекрёстке бабка свернула в сторону магазина, а Мишка поплёлся прямо, опаздывая к первому уроку.
Не догадываясь о душевных муках соседского мальчишки, Параська, кроме молока и булок, купила полкило яблок, баночку мёда, постояла около конфет, в результате взяла пачку печенья и уже на кассе, вздохнув, присоединила к покупкам шоколадку, справедливо рассудив, что если немного подержать её в руках, то и кусать будет необязательно. Главное, чтобы никто не увидел, как она будет слизывать с пальцев потёкшую плитку.
Детей у неё не было – муж погиб в первый год войны. Похоронка, вместе с двумя письмами, открыткой и фотографией двух молодых смеющихся людей, перевязанная крест на крест лентой, лежала в комоде под похоронным приданым. Каждое утро, глядя на себя в зеркало, Параська, расчёсывая жиденькие волосья, спрашивала: «И сколько мне ещё маяться? Живу, живу, сама не знаю, зачем. Разве что, чтобы было кому котов покормить да прибрать бумажки с палисадника», – после чего крестилась и отправлялась в магазин за молоком.
Несмотря на больные колени, ноющие к непогоде суставы и постоянное ощущение зябкости, Параська любила жизнь. После обхода всех подвальных оконец и пересчёта окрестных котов, она вытаскивала к подъезду колченогий табурет и, подставив солнцу морщинистое лицо, смотрела как полдень перетекает в вечер, слушала птиц, смех молодёжи, как поют под гитару, сидя на шатких заборчиках, и мысленно уносилась во времена своей молодости, поглаживая запрыгнувшую на колени дворовую кошку. Иногда к ней подбегали малыши, выгуливающие во дворе своих молодых бабушек, и, засунув в рты большие пальцы, застывали, рассматривая неподвижную старческую фигуру. А если Параська протягивала им мятые карамельки, смущённо отступали на пару шагов назад, не решаясь взять угощение.
Вечером, вернувшись из школы с заслуженной двойкой, Мишка обнаружил, что отец уже дома и что-то ищет в кладовке, а значит, шансов, чтобы спрятать дневник и не получить ремня, почти нет. Быстро засунув портфель под кровать, мальчишка отрапортовал про пятёрку по физкультуре и четвёрку по пению, после чего отправился на кухню есть котлеты.
Тем временем батя достал из кладовки пилу, наждак, молоток с гвоздями и, как только Мишка доел, позвал с собой на улицу. Там, у забора, были свалены спиленные деревья, бруски, ветки. Пока Мишка разглядывал будущие дрова, подошли сосед дядя Слава и Димка – он, как и Мишка, недолюбливал Параську, считая её если не ведьмой, то потусторонним существом точно. Иначе как объяснить, что в их дворе все её побаиваются?
Дядя Слава с Мишкиным отцом выбрали бревно, несколько чурок, и пока сами пилили, велели мальчишкам обстругать и выровнять чурбачки, приведя их к одному размеру.
Обрадовавшись, что благодаря этому батя, возможно, забудет спросить про дневник, Мишка взялся за работу. Надо сказать, что мальчишке нравился запах дерева, стружки, то, как изменяется дерево под его руками. Он с удовольствием строгал, пилил, шкурил, пока взрослые обтёсывали большое бревно. К вечеру совместными усилиями у подъезда встала красивая, а главное – крепкая лавочка.
Мишкин папа удовлетворённо крякнул, оглядывая совместное творение, и, собрав инструмент, предложил зайти к Параське и обрадовать старушку, что теперь ей не придётся таскать тяжёлый табурет из дома, да и на лавочке со спинкой будет гораздо удобнее смотреть за порядком. Мишка попытался было отвертеться, но хватило одного взгляда отца, чтобы согласно кивнуть и пойти в квартиру к старухе.