Вера Шахова – Бумажный кораблик и другие приключения в Журавке (страница 4)

Мишка слышал, как тяжело топает его друг, пробегая по первому этажу к разбитому окну ‒ на выход. Сам же сделал несколько неуверенных шагов вперёд. Рожа на полу расплылась, превратившись в тень от веток деревьев. Мальчишка облегчённо выдохнул. Осталось понять, откуда звук.

Он толкнул ближайшую дверь. Та открылась без скрипа. В тусклом свете фонаря было видно стены, выкрашенные когда-то в зелёный цвет. Большой стол. Кресло. Пару стеллажей с покрытыми паутиной книгами. Пыльную лампу. Камин. Подошёл ближе. Сел на корточки. Решётка камина оказалась погнута, внутри лежало тряпьё. Было видно, что сто лет никто не разжигал здесь огня. Вот ведь брехуны. Наверняка никогда и не лазили через забор. Взяли на слабо, как детсадовца.

Неожиданно одна из тряпок зашевелилась. Мишка отпрянул, не удержался, упал на спину. Из темноты стеллажа на него смотрели, не мигая, два жёлтых глаза. Мальчишка нервно сглотнул слюну. Под мышками стало сыро, а по спине пробежал холодок.

– Ш-ш-ш-ш… – издала тьма…

– И-и-и-и… – откликнулся камин…

Мягко спикировав на пол, тьма прошествовала мимо мальчишки, что, казалось, прирос к полу, и прыгнула в камин. Два пищащих комочка тут же присосались к её пузу.

«Так вот ты какой, призрак…» – глядя на семейную идиллию, думал Мишка, решив, что завтра обязательно вернётся с молоком и колбасой.

Прощай, Митька

– Всё Митька, прощай! Время моё пришло. Не поминай лихом! – Дед надел китель, нацепил фуражку и лёг поверх покрывала на кровать помирать.

Митька пожал плечами и спокойно спросил:

– Дед, а скорую вызывать или бабушку дождёмся? – Митька уже совсем взрослый, он всё понимает. Ему четырнадцать. Это когда ему восемь было, он испугался, даже заплакал, а сейчас уже знает: если дед помирает, значит бабушке путёвку в санаторий дали или она к школьной подруге собралась в город съездить, дня на два и без деда. Или ещё чего.

– Конечно вызывай! – взъерепенился дед. – Я тут что, зря при параде лежу? Пущай все видят, что я без Марьи моей дня прожить не могу! И участкового зови! Пусть засвидетельствует! Ой, вот я старый пень, – дед сел на кровати, и провёл рукой по подбородку, – побриться-то забыл! А Мить? Забыл?

– Забыл, дед. Тебя с такой щетиной хоронить не станут. – Митька критически осмотрел дедушку. – И это, дед, ты вот в фуражке лежишь и в носках. Тоже не дело. Уж давай по всей форме.

– Мить, ты чего такое говоришь? Чтобы я, морской волк, на кровать в ботинках лёг? Да меня твоя бабушка прибьёт! Вот как увидит, так сразу и всё! И нет деда Юры. Осиротеете оба два!

– Дед, так ты ж всё равно помирать собрался, – рассмеялся Митька и сел рядом на кровати, – так какая разница?

– Такая! – Дед снял фуражку, взъерошил седой ёжик, провёл ладонью по лицу. – Много ты понимаешь. Я, может, по своему желанию помереть хочу, а тут она ‒ скалкой. Стыдно. Ладно, пойду побреюсь, а то перед скорой неудобно будет. – Дед вытащил из внутреннего кармана очки, нацепил на нос, нагнулся, нашёл под кроватью шлёпанцы, всунул в них ноги и пошаркал на улицу к умывальнику ‒ бриться.

Митька вздохнул, глядя как седой мичман, бодро шествует в тапочках, в семейных трусах в мелкий голубой цветочек почти до самых колен, в тёмно-синем кителе, белоснежной рубашке и фуражке с якорем, повёрнутой набок, скрылся за дверью. Дедушку он любил, очень. Ближе, чем дед Юрий и бабушка Маша никого у мальчишки не было. И даже эти чудачества он воспринимал, как проявление любви и страха, что от их маленькой семьи может совсем ничего не остаться.

Митьке было шесть, когда погибли родители. Так бывает. Вот раз ‒ и нет. Просто кто-то сильно спешил и не заметил, что светофор с зелёного поменялся на красный. Решил проскочить. Всего-то пара секунд, а родителей, что ехали в том автобусе, в который влетел лихач, уже не вернуть.

Митька год провёл в детском доме. Дедушке с бабушкой опеку не давали. Мол немолодые уже, и болезней целый букет, и жилищные условия не очень. Туалет в деревенском доме на улице, а квартиру, что родители в ипотеку брали, банк обратно забрал. Но дед добился. Как говорила бабушка, с тех пор он и стал «помирать» каждый раз, когда она больше чем на день из дома отлучалась. Везде, где мог, ходил вместе с женой и внуком.

В деревне сначала смеялись, потом привыкли. Дед настоящий волшебник-столяр. Дерево в его руках, как масло, принимало любую форму. Хочешь кресло сделает, хочешь ‒ статуэтку, а недавно из города дядька приехал, заказал морскому волку в отставке ‒ лестницу, как в старинных домах чтобы, с вензелями да изысками. Фотографий много показывал, спрашивал, сможет ли. На такую работу в столице мастеров не нашлось, вот и прикатил к Митиному деду. Тот подбородок почесал и согласился.

Дед и внука к рубанку да стамеске пристрастил. Дело такое, всегда на кусок хлеба заработаешь. Да и в деревне жить спокойнее, а то вон, понаедут в города, а ты потом детей хорони. А Митька что, только и рад. Руки у мальчишки золотые оказались, да и сам не дурак. Интернет к старому дому провёл. Школа в посёлке тоже не плохая. А дед с бабушкой под приглядом ‒ старенькие уж больно. Отца его поздно родили, да и Митьку тоже поскрёбышем в детстве дразнили, пока он под метр восемьдесят не вымахал.

– Вот, теперь и помирать можно, – вернулся дед со двора, – ты, Мить, это, чего мне про штаны-то не сказал, а? Носки, значится, заметил, а труселя за брюки принял?

– Так, дед, ты помирать-то рано собрался. Ба только через неделю к тёте Нюре поедет. А может, и она сама к нам в гости наведается. Да вон, у бабули спроси.

Дед выглянул в окно, увидал, что жена калитку запирает да кота, сидящего на заборе, гладит.

– Тьфу ты, господи, неужто перепутал? – прошаркал он к шкафу, быстро повесил китель на вешалку, стянул через голову рубашку, запихнул на полку вместе с фуражкой, захлопнул дверцу.

– Ба, дед, ты это чего, полдень уж, а он в трусах и в майке по дому ходит. Что, спал плохо? – зашла в комнату бабушка.

– Да не, я тут вот решил уборкой заняться. Полы помыть. В майке-то удобнее. Ничего не стеснят. А ты где была? Мить, а ты чего стоишь? Просил же воды принести. Полы помыть надо.

Зорька

Зорька – была коровой доброй, только с норовом. И признавала лишь Михалыча. Оттого Марья, жена Михалыча, и звала Зорьку Заразой, ну, и другими нежными словами, производными от её имени.

Ну а как не звать? Вставала бабка в пять утра, брала подойник, низенькую скамеечку и шла в хлев. Зорька скосит карим глазом, чуть повернув голову, ожидая, когда дадут тёплую горбушку, посыпанную солью. Марья поставит скамеечку, приладит ведро под выменем, что-то там корове рассказывает, словно зубы заговаривает, та стоит как вкопанная, хлеб жуёт и вроде как даже улыбается. А бабка и рада, что наконец-то признала её Зараза. Только начнёт влажной марлечкой протирать соски, а Зорька, как ни в чём не бывало, два шага вперёд и ухом не поведёт, словно так и надо.

Марья уж и привязывала её, и обманывать пыталась, но корова каждый раз умудрялась оставить бабку вместе с ведром позади себя. А то и хвостом по лицу махала так, что никакие картофельные примочки после не помогали. Ходила бабка по деревне с фингалом, а соседки завидовали: вона как Михалыч свою-то любит, ревнует! И вздыхали: счастливая, мол. А ты поди докажи, что не так.

Марья же, вспоминая весь алфавит, призывала корову к дружбе и покорно переставляла скамеечку, попутно увещевала дедову любимицу быть посговорчивее.

– Зорька, стой, зараза ты рогатая, а то уговорю Бармалея, чтоб тебя на мясо сдал, а деду скажу, что ты в лес ушла. Куда ты копытами-то переступашь? Не балерина чай. Я тебя кормлю, пою, а ты только со старым милуешься. Что ж мне, теперича к тебе в его штанах приходить да махоркой в морду дышать? Не будешь слушаться, обрею деда и из его бороды тебе мочалку сделаю! Измываются оба два над старухой, у которой и так ноги не гнутся, а я тута с тобой кузнечика изображаю. Туда присядь, сюда присядь. Тьфу ты! Да стой ты, Зараза!

Наконец, всё слаживалось, и первые струи брызгали в подойник. Марья улыбалась, теряла бдительность и не успевала увернуться от очередного приветствия хвостом. Меткий и увесистый удар по затылку, бабка упиралась лбом в коровий бок, корова делала шаг в сторону и била копытом по подойнику.

С сеновала раздались глухие смешки. Это внуки, Витька с Митькой, прячась на повети*, зажимали рот ладонями, стараясь не ржать в голос, глядя на эту интермедию. Выдавать себя нельзя: бабка Марья была в таком настроении, что и хворостиной огреть могла. Или жуков послать собирать колорадских. Витьку от такой перспективы аж передёрнуло. Он тихонько свесил голову вниз. Бабка уже гнала корову к Ваньке-Бармалею в стадо, значит, можно не тихариться.

– Мить, чем займёшься, когда вырастешь? – перевернулся на спину Витька, грызя сочное яблоко.

– Не знаю, – задумался младший, – блогером стану. Буду снимать ролики про корову с бабкой, денег заработаю и найму дрессировщика для Зорьки.

– Дурак ты! Ничего в жизни не понимаешь. Я вот женюсь!

– Зачем? – вытаскивая из волос запутавшиеся в них травинки, не понимает брат.

– Ну ты совсем темнота! И глухой к тому же! Что папка на днях говорил, помнишь? Ну, когда с рыбалки с карасями вернулся. – И подняв к верху правую руку, вытянул указательный палец, остальные сжал и словно дирижёр начал размахивать рукой в такт словам подражая разговору отца: – Жена – есть главное в мужской жизни! – И уже от себя добавил, чтобы Митьке понятнее стало: – Это как для мамы главный в доме – кот, а для папы – мама! Это он так, для нас только ворчит, что мама его пилит, а на самом деле она для него ‒ как для деда Зорька!