Вера Прокопчук – Детектив в элегантной пижаме (страница 6)
Я лег в постель – и твердо решил быть коварным и хитрым.
Луна, меж тем, расплескала за окном свой свет молочным океаном, луна шептала мне что-то нежное, возбуждающее… Знаете ли вы, что я чувствую в такие минуты? Примерно то же, что пылкий любовник, который впервые приближается к своей любимой в спальне и понимает сквозь сладостную дрожь, что он сейчас получит все, чего желал…
Я нервно облизнул губы. Я шагнул на подоконник, прошептал: «Луна, возлюбленная моя, я иду к тебе!» - но не сделал шаг вперед, а продолжал стоять на подоконнике неподвижно, как Ромео, который забыл текст. Будь луна и впрямь моей девушкой, она точно была бы в недоумении!
И вдруг я ощутил за спиной крылышки! Получилось! Без всяких купаний!
Я полетел, все выше и выше.
Вообще-то, сталкиваться диском луны, как в прошлый раз, я тоже не хотел. Чуть тогда в лепешку не разбился, да и кувыркаться в свободном падении - то еще удовольствие. Но крылья несли меня сами, страсть переполняла меня – короче, я был безумен, как кот под валерьянкой.
Перед диском я слегка притормозил, а подлетев к нему, просто оттолкнулся и спикировал вниз. И что вы думаете? Меня опять понесло к уже знакомому особняку!
Вот только окно кабинета было закрыто. Покружив вокруг здания, я обнаружил, что одно окно, на втором этаже, все-таки гостеприимно распахнуто, и влетел в него…
Это была спальня.
В ней стояла широкая кровать под балдахином. Под одеялом я увидел очертания женского тела. Подлетев поближе, я убедился, что все верно – это была моя милая Поленька. Она то ли спала, то ли просто лежала в полусне. На прелестном личике я заметил следы слез. Бедняжка. Легко ли ей – потерять мужа, которого она, вероятно, любила – я помнил, как она звала его в ту роковую ночь, как плакала, прижимая к груди его руку! – да еще и быть обвиненной в его смерти. Ну, пусть не совсем обвиненной, но под подозрением – тоже ничего хорошего…
И тут я понял, что мой долг – сообщить ей о потайном ходе. Возможно, это снимет с нее подозрения.
Я огляделся, подлетел к небольшому изящному секретеру-бюро. В него было встроено зеркало, и в слабом свете свечи я впервые разглядел самого себя: лисенок с пушистыми ушками и крылышками… Ого! Да я просто звезда ночного неба! Пушистый, крылатый, с очаровательным взглядом - а что, я даже недурен, пожалуй!
Затем я вытащил лапками бумагу, заметил изящную чернильницу с пером…
И тут возникла проблема.
Мои лапки были совершенно не способны держать перо! А уж написать что-то оказалось и вовсе немыслимой задачей. Я пыхтел, шебуршал бумагой, скреб пером, но написать что-то понятное – не получалось.
И тут я услышал легкие шаги и нервное дыхание.
Предо мною стояла Поленька – в батистовой ночной сорочке с кружевами, с воинственным видом, босиком и с тапком в руке.
- Эй ты, брысь! – вскричала моя душенька, и запустила в меня тапком.
Серьезно? Ну кто ж так кидает? Сразу видно: никакой практики. Тапок пролетел мимо и шмякнулся об стену.
- Ты что там пишешь?! – крикнула она.
Скажу честно: чувство юмора меня посещает порой в самые неожиданные минуты, поэтому я не удержался от ответа:
- Трактат на тему «Как выжить в дамской спальне». Раздел «Тактика уклонения от тапков: теория и практика».
А дальше все произошло мгновенно. Видимо, летучий лисенок – еще полбеды, но говорящий летучий лисенок – это уж слишком для дамских нервов. Она пошатнулась и стала падать в обморок, медленно и грациозно. Я, как полагается джентльмену, кинулся ее подхватить, забыв, что крылатой зверушке это не под силу – но в ту же секунду понял, что я – мужчина, что я снова обрел свой собственный облик князя Ардальона Вельяминова. И - что я впервые сжимаю в объятиях самую прелестную и желанную женщину на свете…
Я отнес мою голубку на руках в кровать, укрыл одеялом, а затем подошел к бюро, и четким почерком написал записку о том, что в кабинете ее мужа существует потайной ход.
И что вы думаете? Как только я закончил писать и поставил под письмом свои инициалы – сон рассеялся как дым! Черт возьми, я проснулся в собственной постели! А ведь так хотелось задержаться в спальне милой Поленьки еще хоть ненадолго…
Но увы. Придется просыпаться и вершить дневные дела.
Выпивши кофе и покончив с легким завтраком, я спустился в комнаты к маменьке. Она сидела за туалетом.
- Шер маман, - так начал я после утренних приветствий, - вы тонкий знаток нашего общества, так скажите мне – кто в нем самая отъявленная сплетница? Или несколько сплетниц…
- С каких пор тебя волнуют сплетни? – отвечала она с легким удивлением.
- Да так, решил заняться на досуге небольшим расследованием, собираю информацию, - отвечал я.
- О ком? – брови ее взлетели.
Вопрос был не слишком приятен, но делать нечего – отступать было поздно. Я глубоко вдохнул, словно собирался нырять на глубину, и выпалил:
- О супруге покойного сахарозаводчика Уварова.
- Это которая урожденная Бежецкая, Аполлинария Львовна?
Ого. А я и не знал девичью фамилию мой прелестной Поленьки.
- Как вижу, ты о ней слышала?
Маман усмехнулась, и покачала головой.
- Трудно не слышать – весь город кипит, как раскаленный самовар. А впереди всех сплетниц несется мадам Мацкевич с криком «А я говорила, она плохо кончит!».
- А что, эта мадам так ненавидит госпожу Уварову? – удивился я.
- Ну еще бы. Ты разве не слышал, что предшествовало замужеству мадемуазель Бежецкой?
Я отвечал недоуменным взглядом.
- Я ничего не слышал, маман – но продолжайте, пожалуйста.
Маменька пожала плечами, и на лице ее отразилось, пожалуй, недоумение.
- Она была окружена толпой поклонников. Что неудивительно, при ее красоте, несмотря на небольшое приданое – которое все же было, кстати. Не миллион, но и не пять копеек. У нее был один – как бишь его, запамятовала – поклонник, которого почти уже считали женихом… Но тут мадам Мацкевич внезапно заявила во всеуслышание такое, во что я, хоть убейте, поверить не могу…
- Итак?
- Что у Бежецкой, вообрази, роман с ее мужем! - маменька развела руками. – Оно конечно, такое бывает, роман с женатым, если тот красавец, остроумен, умеет ухаживать – но муж мадам Мацкевич, это же… это… пустое место, недоразумение какое-то! Лысоват, сутуловат, разговаривает тихонечко, как трусливая мышь… И чтобы яркая девушка, окруженная прекрасными молодыми людьми, вдруг предпочла им этого невзрачного человечка, которому уже сорок? Да это все равно, что… что… что выбрать вареную капусту вместо шоколадного торта!
Я выслушал маменьку, и целую минуту молчал – настолько я был поражен.
- Но, шер маман! – воскликнул я наконец, всплеснув руками. – Эта самая мадам Мацкевич… Она что – вообще не в курсе, как положено вести себя в благородном обществе? Кто, скажите на милость, говорит вслух о таких вещах? Жаловаться публично на неверность мужа! Да это же катастрофа! Скандал! Репутация ее семейства будет опозорена навеки, а портреты в фамильной галерее покраснеют от стыда!
Маменька лишь усмехнулась.
- Дорогой мой, вся беда именно в том, что никакого воспитания эта особа не получила. Боюсь, она даже не подозревает, что оно бывает – благородное ли, неблагородное или вообще какое-либо. Происхождение у нее, увы, самое что ни на есть крестьянское…
- Но как же?! – изумился я, - как она вообще оказалась в нашем кругу?
- А вот сейчас будет самое интересное, - маменька заговорщицки понизила голос. – Отец ее – простой крестьянин, по молодости лапти носил. Начинал, как водится, с короба – таскал по деревням всякие товары. Но – повезло, видимо – деньжат накопил, в гильдию вступил, дело развернул, и - скоро ли, нет ли, но вот Родион Тряпкин уже не просто купец, а богатейший купчина во всей губернии! К тому моменту как дочь его Авдотья достигла брачного возраста, приданое у нее было такое, что все барышни завистливо вздыхали, а кавалеры облизывались… но жениться никто не спешил.
- И что же пошло не так? – я затаил дыхание.
- Да почти все так, - вздохнула маменька. – Отпугивали благородных женихов только две вещи: во-первых, купеческое происхождение невесты, а во-вторых – манеры этой особы. Дремучие, как лес в глухомани. И понятия у нее такие же: она, например, искренне считает что запретных тем не существует, а правила приличия – это для слабых духом.
Я содрогнулся.
— И что дальше?
- А дальше – маменька сделала драматическую паузу, - нашелся один благородный род. Древний, знатный, но, увы – очень бедный. Долгов у них накопилось столько, что долговая яма им грозила очень сильно. Вот они и подсуетились: предложили в женихи своего младшенького – тихого такого юношу, немножко не от мира сего – невзрачного, с кротким характером и полным отсутствием денег. С одним условием: папаша-купчина должен был оплатить все их долги. И не просто оплатить, а еще и приплатить сверху за честь породниться с древним родом.
Я молча сидел в кресле, пытаясь осмыслить услышанное. В голове крутилась только одна мысль «Какой ужас! Эта вульгарная деревенщина напала на мою кроткую, нежную, беззащитную Поленьку!»
- Но, маменька, что же насчет мадемуазель Бежецкой? Возможно, клевета? – произнес я медленно, словно пробуя слово на вкус. - Скажем, Мацкевич ее оклеветала - из зависти?
- Ну, зависть-то точно была, - маменька махнула рукой с таким видом, будто перечисляла очевидные вещи, вроде «вода – мокрая, а солнце светит». – При ее-то красоте! Немного было дам, которых при виде этой девочки-конфетки от зависти не корежило. Но тут больше: Мацкевич предъявила письма, якобы написанные ею ее мужу – и ее жених, который тоже видел письма, якобы подтвердил подлинность почерка.