Вера Платонова – Виверна Викторовна (страница 4)

– Ика, – выдохнула несчастная.

– Как-как? – знахарь приложил к уху ладонь.

– Ика…

– Ничего не понял. Найдёной будешь. Я так всех бродяжных зову. Коль мужик – Найдён, коль баба – Найдёна. Много вас таких, всех не упомнишь.

– Вика я!

– Так, Найдёна, у меня тут свои порядки. Потому не барагозь, потерпишь. А там вернешься, откуда пришла, хоть Викой, хоть Пикой, хоть Ежевикой.

Лебедка вынул из печи горшок.

– У меня мазь, что надо есть. Всякую дрянь вытягивает из тела. Щас травки глотнешь, как настоится, поспишь. Я тебя как раз и намажу. А проснешься, как огурчик. Ну все, все.

Он налил отвар в крошечную кружечку, на пару глоточков и влил больной в рот.

Вика проглотила горькую жижу и крепко заснула, в полной уверенности, что откроет глаза в светлой палате класса-люкс с бинтами на обновленном теле.

Глава Пятая

Проснулась Вика, когда солнце за небольшим окошком, прикрытым с одной стороны короткой белой шторкой на веревке, уже клонилось к закату. Проснулась и поняла: из наркоза она не вышла.

Она лежала на низкой широкой лавке под тонкой грязно-белой простынью в застаревших бурых пятнах, вся облепленная тряпицами, пропитанными жирной вонючей мазью. Самая щедро сдобренная тряпка лежала у нее на губах, отчего Вику чуть не вывернуло. Благо, перед операцией ничего не ела.

Тело чуть покалывало, но было не в пример легче, чем накануне.

Однако ужас осознания того, что с ней случилось что-то страшное, усиливался.

Неужели она попала в лапы каким-то бандитам? Усыпили ее, может, подумали, что отбросила коньки, да выбросили возле какого-то колхоза. Сами небось, уже квартиру обчистили… Или (о ужас!) бизнес переоформили на себя! А если и Надька с ними в сговоре? Ну нет, Надька не может. А что, если может? Дела-то у нее в конторе шли в последние месяцы неважно. Как наводчица, получила свою долю и в ус не дует. А! У нее же Оливка в заложниках!

– Проснулась, Найденка? – заглянул в избу знахарь, прерывая ее догадки, что были одна ужаснее другой. – Скоренько ты, думал, до утра проспишь. Полегчало?

– Я воняю, как барсук! – вместо ответа сморщилась Вика от запаха своего тела и “Найденки”.

Он бросил ей рядом одежку:

– Ну нет, барсуки в сравнении с тобой почти не воняют. Мазь забористая! Там банька истоплена, сходи, смой с себя грязищу болотную да натирки. А я ж тебя не спросил, откуда сама-то?

– Из столицы, – ответила Вика. – Мне бы позвонить. Дадите?

– Из самого Славограда! – удивился Лебёдка. – Это как тебя сюда притащило? А на кой тебе звонить? У нас в часовенке Маржижкиной только служки и монахи могут звонить. А кому-попало не разрешают, уж извиняй, колокола дергать.

– Дядя, какой Славоград, какие колокола? – Вика присела на скамейке, прикрываясь простынью. – Ты что несешь такое? Москва-сити, понимаешь? Из Москвы я.

– Это где ж такая столица? – нахмурился знахарь.

Тут уж Вике совсем сплохело. Она стала судорожно перебирать в голове страны, в которых столицей мог быть какой-то Славоград. Название отдавало Восточной Европой. “Точно не Болгария, Румыния – Бухарест, Венгрия? Там Будапешт! – перебирала она. – Может, Словакия? А какая столица в Словакии? Бинго! Точно, она родимая!”

– Мы в Словакии? – выпалила она, напряженно вглядываясь в морщинистое лицо пожилого мужчины.

И тут же в мыслях плавно всплыло кислое лицо школьной географички: “Братислава. Столица Словакии”.

– В Радони-матушке.

Знахарь сказал это, почесал затылок озабоченно и, придав голосу тошнотворную ласковость, спросил:

– Ты, наверное, сызмальства, немножко с дурнинкой? Или после беды какой не в себе стала?

– Хотя как ты ж ответишь. Вы ж, горемыки, сами того не ведаете, – добавил он задумчиво.

Буря во дворе взорвался громким лаем.

– Лебёёёдка! – зычно закричал кто-то с калитки. – Лебёёёд! Дома?

– Что такое? – выглянул хозяин во двор.

– Спасай! Рожает, Радмилка моя рожает!

– Дак бабку зови, – крикнул ему Лебёдка. – Я пошто в это дело буду лезть?

– Не справляется бабка, она и послала! Говорит, пусть Лебёдка в помощь идет, вся уже измучилась моя.

– Совсем плохо дело? – подхватился знахарь и стал собирать мешочки с травами в холщовую сумку да другие снадобья укладывать.

– Совсем, – Вике показалось, что мужик у калитки всхлипнул.

Знахарь забеспокоился:

– А как же я тебя оставлю тут. Только б избу не спалила… Ты в баню-то сходи, в печку не лазь, задвижки не трогай, дров не подкидывай, тихонько помойся. Да тут на столе чего лежит, поешь. И сиди, как мышка. Я постараюсь побыстрее. Если что, там тряпки, вон, возьми, да на печи укладывайся спать.

– Я что, Жихарка в гостях у Бабы-Яги? – Вика посмотрела на него с недоумением. – Печи, бани, знахари… Идите, ладно. Ничего лишнего трогать не буду.

– Ну, храни тебя Тороп, – сказал знахарь преимущественно своей избе, а не Вике, подхватил сумку и заторопился к роженице, наказав Буре стеречь имущество.

Вике страсть как хотелось смыть с себя липкую жирнючую мазь. Идеальным вариантом был бы горячий душ, мочалка с хорошей порцией ароматного геля для душа. Но за неимением оного, и баня казалась неплохой идеей.

– И как я в баню, пойду, – высунула Вика голову из дверей, оглядывая пушистого сторожа, который разлегся на крыльце. – Ты чего тут валяешься?

Буря гавкнул.

– Стемнеет скоро! Итак жутко в какую-то баню переться, пусти, а?

Она аккуратно выставила одну ногу за дверь, затем переместила другую. Буря повел ухом, но промолчал. Под его недовольным взглядом Вика, как солдат, вытянувшись по струнке, медленно спустилась по ступенькам крыльца. Осмотрела нехитрый двор (колхоз – колхозом!) в сумерках и направилась в невысокую, потемневшую от времени баню.

Из собачьей будки вдруг выскочила рыжая курица и кинулась Вике под ноги.

– Ууууй! – взвизгнула та, подпрыгивая от ужаса, – Это что это, кто это? Иди отсюда, кыш!

Радонь, блин! Нашли дуру. Выдумали несуществующее государство. Но она еще докопается до истины! А дедок-комедиант притворяется славным таким. Сектанты. Мошенники. Наверняка, он где-то прячет телефон.

Старая баня была мало похожа на те чудесные бревенчатые спа-сооружения с запахом свежей древесины и широкими купелями, которые иногда посещала Вика.

Она брезгливо огляделась и принюхалась. В носу все заполонил сомнительный запашок от Лебёдкиной чудо-мази.

На стене в предбаннике сушились пучки трав.

Стараясь ничего лишний раз не касаться телом, она встала голыми ступнями на склизковатый пол, отыскала деревянные ушат и черпачок, и набрала холодной воды, потом, едва не прижарив себе филейную часть о печку, добавила кипятка.

– Господи, он еще и хозяйственным мылом моется!

Без мыла мазь не смывалась даже водой погорячее. Вика долго решалась. Затем взяла мерзкий обмылок двумя пальцами, обдала кипятком для дезинфекции, намылила тело.

И полегчало. Кожа, с каждым ковшом прохладной воды, смывающим грязь, словно заново дышала.

В бане тем временем от света остались лишь красноватые отблески догорающих угольков, что просвечивали сквозь дырочки печной заслонки.

Вика замоталась в свежую, но далеко не белоснежную простынь, что выдал ей Лебёдка, и присела на полке. В штаны и рубаху, им же выданные, переодеваться на мокрое тело не хотелось.

Она испытала вдруг непреодолимое желание почесать спину о деревянный полок, особенно в области лопаток. Она постаралась дотянуться рукой до нужного места, не выдержала, вскочила с места и прислонилась к дверному косяку, мыча от удовольствия и начесывая спину. Кожу вновь охватил непередаваемый зуд.

Аллергия на мыло? Зараза?

Хлоп. Хлоп.

Вика завернула шею, пытаясь понять, что там происходит со спиной. Что-то хлестнуло ее по щеке, тонкое, жесткое, кожистое.

– Мамочкииии, – завизжала она и ломанулась из бани прочь. – Убивают, насилуют! Спасите!