Вера Павлова – Проверочное слово (страница 5)

Повитуха стрекоз

Мне пять лет. Я стою в резиновых сапогах на берегу Москвы-реки и наблюдаю за личинками стрекоз. Они сидят на камышах как приклеенные, похожие на маленькие черепа. Жду. Ничего не происходит. Вижу: один из черепов даёт трещину. Беру личинку, осторожно расширяю трещину, расшелушиваю, снимаю скорлупки. У меня на ладони оказывается мятый, мокрый, жалкий стрекозлёнок. Дую на него. Подставляю солнцу на просушку. Расправляю ему крылышки. Жду. Крылышки распрямляются, дрожат, дёргаются, и мой стрекозлёнок неуверенно и криво улетает. Повитуха стрекоз, я счастлива и горда. До сих пор.

«Дайте Тютчеву стрекóзу»? Нет, Осип Эмильевич, дайте её мне! Хотя – уже дали. Неведомая читательница попросила почтовый адрес: «У меня есть кое-что, я увидела это в магазине и поняла, что не могу не подарить это вам». Вскоре пришла посылка: серебряная стрекоза с янтарными крыльями. Ношу как орден.

Ласточки. Воро́ны. Коршуны. Родниковый синий воздух. Не прополото. Не кошено. В лопухах великорослых кораблекрушенье трактора. И сидят немного косо шлемы первых авиаторов на коричневых стрекозах.

Таких, коричневых, мы называли в детстве пиратами. Научных имён мы не знали. Ни одного для ста пятидесяти видов, обитающих в России. Немудрено: они в основном латинские. Всего несколько русских. Зато каких! Блестящая красотка. Красотка-девушка. Стрелка красивая. Дозорщик-император – не наш ли пират? Или наш пират – кордулегастер кольчатый?

обгорелой кожи катышки у соска засос москита одеянье Евы-матушки словно на меня пошито муравей залезет на спину стрекоза на копчик сядет запасаю лето на зиму знаю всё равно не хватит

Как я люблю стрекоз! И они платят мне взаимностью. Стоит летом лечь в траву, сразу слетаются, садятся на голое плечо, на страницу блокнота, на кончик шариковой ручки, выводящей в блокноте:

Обонянью – медоносы, осязанью – травы. Любодействуют стрекозы на груди – на правой. Не раздета – не одета, Афродита, Ева, я – твоя должница, лето. О – уже на левой.

Лежу у реки, подглядываю, как любятся стрекозы. Они любятся в полете, так самозабвенно, что падают в реку. Их крылья намокают, тяжелеют. Ромео и Джульетта, думаю я. Но тут стрекозёл, использовав свою подружку как взлётную площадку, отталкивается от неё и улетает. А она (красотка-девушка?), еще с минуту поборовшись, затихает и отдаётся течению. Ещё о стрекозлах, из Википедии: «Вторичный копулятивный аппарат самцов высоко специализирован и не имеет аналогов среди насекомых – удаляет сперму предшественника перед тем, как оставить собственную». Как я не люблю стрекозлов! Нет, всё равно люблю.

Где они, стрекозы, которым я помогла родиться? В раю, конечно! Там, где рыбачат дедушка, Стивушка и папа, читает книжку Миша, хлопочет по хозяйству бабушка и бегает с сачком моя младшая сестра, так и не научившаяся ходить.

Земляничными тропинками отведи меня туда, где на семь персон кувшинками сервирован стол пруда. Там стрекозы и подлещики, там – спасибо, добрый сон! — навсегда живые, плещутся шесть возлюбленных персон. В лубочные времена, в начале книжного поприща Адам давал имена, а Ева – нежные прозвища. Ему – ветвленье корней, могучих, крепких, решительных. Цветенье суффиксов – ей. Ласкательных. Уменьшительных. Жили в раю, зная — не избежать изгнанья. Не избежали. Знаем, что называть раем, что вспоминать с улыбкой, залюбовавшись ошибкой, детский дневник листая, яблоко доедая. проповедую птицам        они смеются проповедую рыбам        они плачут ивам озеру бабочкам        рукоплещут облакам проповедую        благоухают тьмою обведено птицами залатано