золотое руно
о́блака закатного
колокольный покой
заслужила чем его
право жить под полой
света невечернего
В царстве кукушек, стрекоз,
ив, приключенческих книг
самозабвенно, взасос
в губы целую родник.
Свеж поцелуй родника,
неженки, говоруна,
и отражает река
небо до самого дна.
Брызгаясь, барахтаясь
на речной мели,
землянике кланяясь
в пояс, до земли,
с точки зренья клевера
глядя на звезду,
до высокомерия
я не снизойду.
Полистаем лесопись,
почитаем лугопись,
расшифруем рекопись —
лягушачью кругопись,
прибрежную глинопись,
облаков каракули…
Наконец-то вырвались.
Целый день не плакали.
Мёртвым – корни, вечным – кроны,
мне – берёзовый лесок,
синий ветер, шум зелёный,
белый свет, прозрачный сок,
грамотность берестяная,
шёлковых стволов штрихкод,
черновой набросок рая,
горстка букв, щепотка нот.
Там лес и дом, и курочки рябые,
там золото вечернего крыльца,
там голуби жемчужно-голубые
прогули-гули-гуливаются,
там остаётся непочатой книга,
там на границе памяти и сна
у дедушки и бабушки черника
растёт в ногах. А в головах – сосна.
сосны органные
над вечерней рекой
песни гортанные
на скамье жестяной
лёгкого ялика
колыбельный покой
с долькой райского яблока
за щекой
Унизительная бедность,
ты – воздушное плавсредство?
Унаследовав бесследность,
приумножили наследство
дед Матвей и баба Аня
(смутно помню только деда),
он – гребя, она – табаня
по теченью, против света.
Чудо, чудо, чудо!
Смастерила сына
удалому уду
