Вера Новицкая – Безмятежные годы (страница 44)
— Mademoiselle Julie! — окликает ее Пыльнева. — Mademoiselle Julie! Юлия Андреевна!
Юля быстро поворачивает голову.
— Честь имею кланяться! Вы меня не узнаете? Но вы все же позволите пожать вашу ручку?
Юля смущенно протягивает.
— Так неужели вы меня, действительно, не узнаете?
Бек сконфуженно:
— Извините, мне так неловко, но я, право, не могу вспомнить…
— Увы! А я не могу забыть!.. — с душераздирательным вздохом начинает Ира. — Не могу забыть того небесного видения, которое всюду следует за мной. Я вижу ярко освещенный зал, целый цветник молодых и, может быть, прелестных барышень, но я не замечаю их, мой взор устремлен на нечто светлое, воздушное, розовое. Точно заря спустилась с неба в этот зал и осветила его своим нежным сиянием. Ореол золотых волос, который обрамляет лилейно-белое личико, с васильками-глазами, розами-щечками, маками-губками, ландышами-зубками, носиком тонким и нежным, как белый лесной колокольчик, ушами… («как лопухи торчащими», чуть не срывается с уст Иры, так как большие и торчащие уши — единственный недостаток Юли, но она вовремя спохватывается, заминается и, тщетно перешарив для поэтического сравнения все царство растений, кидается в морскую пучину)… с ушами, подобными жемчужной раковине, с… Да разве можно словами передать все это?..
Юля, на минуту подняв глаза на говорящего, опускает их, смущенная, пораженная, но, видимо, пораженная приятно. Она скользит крошечными шажками, напряженно глядя на болтающиеся хвостики своей муфты. Молчание.
— Как, что ж, вы все-таки не узнаете меня? — спрашивает Ира.
— Я кажется, начинаю догадываться. Вы, вероятно, тот студент, с которым я танцевала в инженерном училище. Но вы так страшно изменились, или мне это только кажется? — она опять робко поднимает глаза.
— Да, вы правы, я изменился, я таю, как свечка. Посмотрите, как широко мне сделалось пальто (Ира трагически оттягивает как на вешалке болтающееся на ней, несмотря на все в него запакованное, пальто). — Вы видите, даже фуражка мне стала широка (в увлечении она чуть не сбросила действительно слишком большую фуражку).
— Да разве голова может похудеть? — недоумевающе спрашивает Юля.
— Как? А вы про это не слышали? — в свою очередь поражен студент. — Это признак самой страшной, самой неизлечимой болезни — сухотки мозга, причина которой всегда одна: горе, горе и горе…
Юля испуганно и жалостливо смотрит на него. Для ее доброго сердечка наговорено слишком много всяких страстей.
— Боже мой, я, право, не хотела… Я ни в чем не виновата. И потом, вы так мало знаете меня…
— Я вас? Мало знаю? Я все про вас знаю, каждый ваш шаг, каждый поступок. Я живу вашей жизнью. Хотите, я вам скажу ваши вкусы? Вы терпеть не можете математики и русских сочинений…
— О да! Особенно сочинений, да еще у нашего Дмитрия Николаевича, который ужасно строгий, — перебивает оживившаяся Юля, довольная, что разговор сошел с трагической темы. — Теперь опять задано, и такое трудное: «Митрофанушка как тип своего времени».
— Видите, я прав. Далее, книги вы любите грустные, с веселым концом, играете на рояле одни вальсы, стихов не любите, да и зачем они вам! Вы сами воплощенная поэзия, ну, а одноименные электричества, естественно, отталкиваются. Например, вы и Надсон!?
— Да, правда, я не люблю Надсона, он все ноет и неизвестно отчего, — опять обрадовалась Юля. — Ну, а что я еще люблю?
— Сардинки, ореховую халву, шоколад, печенье «Пью-пью» и крымские яблоки, — бойко перечисляет Ира все то, что постоянно уничтожает с аппетитом на большой перемене Юля.
— Нет, это поразительно! — розовое личико расплывается от восхищения. — Откуда вы все это знаете?
— Я слежу за вами.
— Давно?
— Уже пять лет.
— Господи! Странно, как же я ничего не замечала? И потом, пять лет назад ведь я была маленькая…
— Что ж, вы еще и теперь не верите мне? Еще сомневаетесь? О, так требуйте от меня доказательств, самых смелых, для вас я на все готов. Ну, говорите! Хотите, я выкупаюсь в проруби?
— Ой, нет, ради Бога, нет! — взмолилась Юля. — Вы утонете или простудитесь.
— Разве это имеет значение?! — трагический жест рукой. — Лишь бы вас убедить! Ну, так я прыгну с третьего этажа или соскочу на всем ходу с лихача, вот сейчас, на ваших глазах!
— Нет, нет, ради Бога нет! — чуть не плачет сердобольная Юля.
— Но я должен, должен вам доказать! Так сами скажите.
— Когда я, право, не знаю… Ну, что бы такое?.. (Пауза.) — Знаете что, напишите мне «Митрофанушку». Хорошо? Только… Я, право, стесняюсь после того, что вы мне сейчас говорили про свою голову…
— А что такое? — уже успев забыть, что она только что нагородила, спрашивает Ира.
— Да вот, что она у вас похудела, так, может быть, вам вредно заниматься?
— Пустяки, пустяки, для меня это такое счастье! А знаете, лекарство против горя — счастье, так что голова моя, пожалуй, опять пополнеет от радости. А теперь одна просьба: дайте мне надежду, крошечную надежду, иначе впереди у меня (глухо)… одна могила! Дайте на прощанье ручку поцеловать.
— Что вы! Что вы! — в ужасе отшатнулась Юля. — Это совсем неприлично.
— Так приличия вам дороже жизни человека? Да? — неумолимо пытает Ира.
— Боже мой! — вздыхает, чуть не плача, бедная Юля. — И потом, здесь столько народу, и я в перчатке…
— Не беда, я в перчатку, — соглашается пылкий поклонник.
И, тихонько вытянув ее руку из муфты, Ира подносит к губам, сильно пахнущую бензином, очевидно, только что чищенную белую лайковую перчатку Бек.
— Ах! — Юля смущена до последней степени.
— Так до свидания, моя жизнь, мое счастье! — еще пожимает ей руку Ира. — В воскресенье, в семь часов вечера, здесь на катке я вручу вам «Митрофанушку».
Несколько секунд бедная Юля стоит, как окаменелая, затем, опомнившись, торопливо отправляется на розыски сестры и гувернантки, которые, в свою очередь, уже ищут ее.
Веселые, голодные, набегавшись и нахохотавшись вволюшку, влетели мы шумной ватагой к Снежиным, принеся за собой целый поток свежего морозного воздуха. На столе уже приветливо шумел самовар, пение которого нам показалось райской мелодией, а на блюде лежали аппетитные, тоненькие, блестящие ломтики светло-розовой ветчины.
— Блюдо богов, — воскликнул Володя. — Я убежден, что на Олимпе каждый день подавали ветчину. По крайней мере, если бы я был Аполлоном, то отдал бы соответствующее распоряжение парнасскому метрдотелю.
— Ишь, чего захотел! Только Аполлоном быть! — подхватываю я. — Довольно с тебя и Марса, кстати, оно тебе и по чину больше подходит.
— Да, à propos[111], насчет чина, — вмешивается в разговор мадам Снежина. — Вчера, когда наша кухарка Маланья носила Мусе Любину записочку, возвращается она потом и спрашивает меня: «Что это, барыня, Мусенькиного папашу в военные генералы произвели, что у них нонича двое денщиков завелось: один на кухне блыкается, а другой, видать, при столе, в комнатах»… Это она вас, Володя и Николай Александрович, за денщиков приняла.
Один из солдатиков моментально вскочил на ноги:
— Что ж, коли ежели, ваше сковородне, изволите приказать, мы могём вам и с салфетом под мышкой услужить.
Через минуту салфетка лихо торчала под Володиной рукой, и он, вытянувшись в струнку перед Любой, рявкнул:
— Здравия желаю! Что прикажете подать, водки или чаю?
— Ни того, ни другого. Пожалуйста, передайте мне ветчину.
Володька ловко обнес всех присутствующих и остановился
около бонны:
— Fraulein, bitte essen sie Schweinerei![112]
— Danke, mein Herr, ich lass es für die Gäste![113] — удачно отпарировала та.
— Тем лучше! Теперь, по крайней мере, и солдатик попитается этим самым «свинством» после трудов праведных, — и, с комфортом усевшись, он принялся уплетать за обе щеки.
— Вот кабы его превосходительство, наш Ананас Ананасович, кормил бы бедных юнкеришек хоть раз в недельку таким «свинством»! Так ведь нет — всякое иное-прочее им дают. Сам-то, верно, частенько вкушает: у них в кухне целый день варят и парят, пекут и жарят. Выйдут это они на прогулку со своей благовонной супругой, кругленькие, упитанные, надушенные; моментально наступает благорастворение воздухов, но — горе нам! — у бедных юнкарей изобилия плодов земных не замечается…
— Что, плохо кормят? — осведомился у Володи сам Снежин.
— Богомерзко! Отвратно!
— А у вас? — обращается он к Коле.
— Да как когда. Иногда ешь себе и судьбу прославляешь, но, когда нам возвещают пышное название «бифштекс», мы впадаем в мрачное отчаяние и посылаем барабанщика за чайной колбасой. Внешний вид и размер этого блюда вполне приличны, может быть, оно даже недурным оказалось бы и на вкус, но, чтобы проверить его вкусовое ощущение, у нас недостаточно внимательно относятся к сервировке. Дело в том, что, дабы одолеть этот так называемый бифштекс, необходима еще пара добавочных запасных челюстей, так как одни свои оказываются бессильными. Конечно, в ресторане это легче, там не все сразу обедают, можно чередоваться, а тут запастись на 250 человек… гм… конечно, разорительно…
Кругом, понятно, хохот.
— А вы бы так сделали, как мы, — предлагает Саша. — Нас тоже иногда прелестями к завтраку угощают. А на гимнастике как напрыгаешься да еще иногда и нашлепаешься, есть хочется!.. Адски, прямо животики подводит, только слюнки глотаешь. В столовую идешь и уже на ходу заранее облизываешься. А тут вдруг преподносят тебе котлетину, да с таким ароматом, что ни за что не проглотишь. Положение, понимаете ли, — бамбуковое! Хлеба за обе щеки напихаешь, в карманы тоже, да что хлеб один? Озлились кадеты и решили эконому-то этому самому в следующий раз «бенефисец» устроить. Долго ждать не пришлось: через несколько дней опять милые котлетки с очаровательным картофельным пюре. Пошушукались, пошушукались, и пошло из первой роты секретное предписание по всему корпусу: каждому свою порцию всю без остатка с тарелок забрать. Ну, что же, котлеты между двумя ломтями прямо в карман сунули, а пюре, кто имел бумажку, так в фунтик положил, а кто нет — в сморкательный платок. Встав из-за стола, сейчас же, благо в это время эконом на кухне торчит и никогда у себя дома не бывает, откомандировали чуть не целый взвод самых ловкачей. Сапоги поснимали, чтобы в другом конце квартиры прислуга чего не услышала, да и проскользнули в коридорчик, который ведет прямехонько в его кабинет. Дверь из него в столовую на ключ заперли, чтобы никто оттуда не вломился. Принесли котлеты да весь пол и вымостили: четыре котлетки, в середине кучка пюре, опять четыре котлетки, в середине кучка пюре — право, даже красиво вышло, в узор, точно паркет в две тени. Зато аромат!.. О-ох! Пока одни укладывали, другие вывеску малевали, которую сейчас же и водрузили над дверью: