Вера Новицкая – Безмятежные годы (страница 43)

— Смотри, Мурка, — опять принялся он за меня, — этот Митюха тут неспроста. Помнишь, у тебя давно еще, в детстве, был такой рыцарь печального образа, Митя прозывался? Смотри, стариной не тряхни! А больше у нас Дмитриев в заводе нет; я, по крайней мере, ни одного не знаю.

— Я знаю одного, — с невиннейшим видом заявляет Люба.

— Кого? Кого? — живо спрашиваю я.

— Светлова, Дмитрия Николаевича.

— Фу, какая гадость! Ну, уж спасибо за твою замороженную сосульку. В таком случае я сто раз предпочитаю «печального» Митю, — протестую я.

Господи, какое, однако, счастье, что на самом деле мне еще никаких «Мить» выбирать не надо и что я всего «без двадцати минут» барышня. Мне так хорошо дома! Ведь я, в сущности, очень счастливая и ничего-ничего другого не хочу — ни теперь, ни потом.

Глава XIV. Студенты. — Каток. — «Исповедник»

Я двадцать раз, кажется, брала в руки свой дневник и столько же раз, не прибавив ни строчки, клала его обратно. Невозможно писать: слишком у нас весело, и потом явно я этого все-таки не делаю, от всезрящих же глазок моего двоюродного братца не очень-то что-нибудь укроешь.

Остается только поздний вечер, но в это время всегда так неодолимо спать хочется, что ныряешь скорей в свою теплую, уютную кроватку и чувствуешь, как будто баюкают тебя мягкие волны, медленно, плавно, ласково; все плывет, плывет, уходит дальше, глубже, и, не успеешь оглянуться, как уже очутился в сладких объятиях Морфея. Как ни весело и ни хорошо все на свете, а все же радушные объятия дедушки Морфея — чудесная вещь.

На днях как-то сидим мы за обедом, вдруг раздается звонок и Глаша докладывает, что два студента спрашивают меня. Это еще что за наваждение? Даже не соображу, кто такие могут быть. Еще идя по коридору, замечаю высокого, широкоплечего, довольно нескладного студента в пальто, с воротником, поднятым по самый нос, в далеко не изящной, нахлобученной на уши фуражке. Ну, запаковался! Хоть сейчас в Сибирь поезжай, а на дворе всего четыре градуса.

Рядом с ним студент в шинели с бобрами, в которую он лихо запахнулся, и у него — о ужас! — тоже шапка на голове. Это еще что за типчики?

Вхожу. Изысканно, галантно, даже слишком, расшаркиваются.

— Мадемуазель, позвольте представиться: я Тишалов, брат вашей подруги, — начинает студент в шинели и, не дождавшись, чтобы я протянула руку, сует свою лапу, к тому же еще обутую в широченную серую перчатку. Ну, джентльмен!

Я неохотно подаю свою; тогда ко мне тянется лапа его спутника тоже в перчатке, но только в рыжей.

— Видите ли, мадемуазель, я командирован своей сестрицей, которая обращается к вам с большой просьбой… мы присоединяемся, — оба студента, как по команде, опять приторно-галантно раскланиваются.

— А что такое? — спрашиваю я.

— Сестра очень просит вас прийти в четверг вечером к нам. Мы тоже очень просим, — опять оба шаркают.

«Что за идиоты!» — думаю я.

— Право, не знаю, — говорю им.

«Ни за что, — в то же время мысленно твердо решаю я. — И просить даже у мамочки не стану, вот еще! Только не хватало с такими чучелами там весь вечер сидеть. Никогда не думала, что у Шурки брат такой дурень».

— Мадемуазель, мы умоляем! — опять, как заводные, шаркают оба. — Пожалуйста!..

— Если вы меня любите… — шепчет шинель, делая шаг ко мне.

Вот нахал! Я пячусь от него, а он наступает.

— Неужели же вы меня совсем не любите?.. Ни крошечки? О, моя милая, жестокая, но очаровательная Муся. Ангел мой!.. — и вдруг — бац! — он обнимает меня и чмокает по очереди в каждую щеку.

В первый момент я совершенно одурела, затем начала неудержимо хохотать. От слишком порывистого объятия фуражка скатывается с головы студента, и передо мной со своей всегдашней прической — куксой на макушке — плутоватая татарская физиономия Шурки Тишаловой. Черные усики, приклеенные над губой, придают ей особенный, невероятно комичный вид.

— Гадость ты этакая! — смеюсь я. — Ведь ты чуть-чуть меня насмерть не испугала.

— Да, Муська струсила! Смотрю — пятится, пятится. А компаньона моего не узнаешь? — спрашивает она.

— Кто же еще, как не Пыльнева! Ведь у нас всего две таких сумасшедших и есть! Ради Бога, не уходите и не раздевайтесь, я сейчас пришлю Володю, поинтригуйте и его! — прошу я.

— Володя! — лечу я в столовую. — Выйди на минутку, тебя тоже видеть хотят! — и уже в дверях коридора, чтобы старшие не слышали, добавляю: — Ради Бога, убери этих нахалов, я с ними справиться не могу. Один так даже целоваться со мной полез…

— Ну-у?! — негодует он.

— Честное слово!

Володя подтягивается и выходит с грозным видом. Я становлюсь между шубами.

— Что угодно? — холодно спрашивает он.

— Позвольте представиться: Громкалов, — говорит Тишалова.

— Грязев, — рекомендуется Пыльнева.

Как по команде обе шаркают; рыжая и серая лапы одновременно тянутся к Володе. Его коробит, и он не знает, подать руку или нет; все-таки не дает.

— Как? — восклицает пальто. — Вы отказываетесь пожать наши честные руки?

Володька злится.

— Я привык подавать руку только воспитанным людям, протягивать же ее в перчатке считается неприличным, как совершенно неприлично стоять в комнате в фуражке, да еще при даме, — тычет он негодующим пальцем в мою сторону.

Володя, забыв про мои «без двадцати минут», сразу миновав звание барышни, возвел меня в «дамы». Я тихонько фыркаю в папины еноты.

— Но, мне кажется, фуражка и перчатки вполне приличные принадлежности туалета… — начинает опять студент в пальто, но шинель перебивает его:

— Что, собственно, шокирует вас в наших головных уборах? Все это, в сущности, такая условность. На востоке, например, всегда ходят с покрытыми головами.

— Да, но мы живем на западе, — холодно и назидательно отчеканивает Володя.

— Виноват, — мягко продолжает студент. — Россия занимает восточную часть Европы и не причисляется к западноевропейским державам…

Володя все больше краснеет и все сильнее злится.

— Я думаю, вы, собственно говоря, явились сюда не для того, чтобы обсуждать этнографическое и политическое положение России, а потому, если вам больше нечего сказать, мы вас не задерживаем.

— Виноват, еще минуточку, — протестует студент. — Эта особа — указательный палец направлен в меня — ваша супруга?

У Володи от негодования вылезают глаза на лоб, я фыркаю в шубу сильней и сильней.

— Вы что это, кажется, позволяете себе издеваться? — грозно вопрошает он.

— Боже сохрани! — мягко, вкрадчиво вмешивается студент в пальто. — Но как вы сказали: «при даме», то мы подумали… Извините… — мямлит он.

— Мы так бесконечно счастливы, что ошиблись, — подхватывает радостно его спутник, — потому что, откровенно говоря, цель нашего прихода именно сия очаровательная особа. — Серый палец снова направлен на меня. — Мы умоляем у вас ее руки, и, если помехой к этому великому счастью могут служить наши перчатки и головные уборы, то мы, не задумываясь, готовы принести их на алтарь любви.

В ту же секунду рыжая и серая перчатки шлепаются к моим ногам; как по сигналу, обе правые руки высоко приподнимают фуражки, в то время как обе левые поспешно срывают усы и тоже высоко держат их. Шура с Ирой, низко кланяясь и галантно расшаркиваясь, склоняются перед Володей.

Сценка эта была уморительна и разыграна мастерски. Володя, конечно, сейчас же узнал обеих и очень смеялся, хотя ему, кажется, все же чуточку было неприятно, что он так рыцарски боролся с ветряными мельницами. Ничего, дразнила-мученик, это тебе полезно, не все же в саночках кататься, надо их и повозить!

Ведем обоих студентов в столовую, представляем. Опять смех. После обеда решено всей компанией идти на каток, поинтриговать там, кто первый под руку подвернется, оттуда к Снежиным, где нас ждут. Отправляемся. Я оказываюсь одна с четырьмя кавалерами: два студента и два юнкера.

Каток в полном разгаре. Электрические лампочки сверкающей цепью окружают его, та же огненная полоса вокруг павильона, где раздуваются щеки несчастных музыкантов-трубачей. Лед блестящий, точно полированный, гладкий, ровный. Я еще привязываю коньки, а Пыльнева уже говорит с оживлением:

— Муся, я отделяюсь и как будто бы с вами незнакома. Здесь Юля Бек, то есть, понимаешь ли, это точно на заказ, лучшего и придумать ничего нельзя. Двадцать седьмого в инженерном училище был вечер, и там за ней студентик какой-то все увивался, вот мы его и изобразим.

— Думаешь, поверит? — спрашиваю я.

— Юля-то? Да разве ты ее не знаешь? Ведь ей что угодно говорить можно.

Это правда: наша Бек — милая, хорошенькая девочка, воспитанная, добрая, но уж очень простенькая.

— Подожди, — говорю, — и мы за тобой, издали.

Юля в темно-синем бархатном костюме, с белым зверьком вокруг шеи, с белой, чуть-чуть набекрень шапочкой и с белой же с длинными хвостиками муфтой, плавно и грациозно скользит, отталкиваясь то правой, то левой ногой. Вид у нее, точно она сошла с модной картинки: хорошенькая — прелесть, как фарфоровая куколка; беленькая, всегда розовые щечки еще больше разрумянились от движения и легкого морозца, васильковые глаза блестят. Просто приятно смотреть!

— Какая хорошенькая! — восклицает Коля Ливинский.

— А уж ты разглядел, сердцегрыз! — укоряет Володя, но все же и его взгляд выражает одобрение.

В это время Пыльнева уже в двух шагах от Юли, и вот что, как я потом узнала, происходит там.