Вера Новицкая – Безмятежные годы (страница 42)
Народу было много: тетя Лидуша с мужем, Женя, Нина и Наташа Скипетровы, мамины молоденькие кузины, Люба с Сашей, ее двоюродный брат, Петр Николаевич; я пригласила Пыльневу и Тишалову, звала и Смирнову, но та, как и всегда, тихо, вежливо, но решительно отказалась. Володю и Колю Ливин-ского особо не перечисляю, так как ведь они все время у нас торчат. Публика все между собой хорошо знакомая, так что друг друга не стеснялись, хохотали и дурили страшно. Новенькими здесь были только Шура Тишалова и Ира Пыльнева, но эти не робкого десятка, скоро со всеми перезнакомились, и «заплясали лес и горы».
Володе, видимо, очень нравится Люба, он все к ней подсаживается и со свойственным ему обыкновением поддразнивает ее… Ишь ты, меня предостерегал от влюбленности, а сам тоже в сердцегрызы записался!..
— Любовь Константиновна, позвольте вам задать один нескромный вопрос, — обращается он к ней.
Люба несколько смущена:
— Пожалуйста!
— Ваше сердце свободно? — таинственно наклоняется он к ней.
Люба краснеет, а в глазах Володи прыгают плутоватые огоньки.
— Вы свободны от прежнего увлечения, от прежнего чувства?
Глаза Любы смелее, но с искренним удивлением поднимаются на него.
— Прежнего увлечения? — переспрашивает она его.
— Да, я подразумевал ваше давнее увлечение мадемуазель Терракоткой…
— Ах, вот вы о чем! — Люба искренне хохочет. — Я-то все еще люблю ее, но она, увы, изменила мне: вышла замуж.
— Вышла замуж? — радостно переспрашивает он. — Великолепно! Я так и знал. Меня не могло обмануть предчувствие, как только я ее увидел, сейчас же решил: это она, Терракотка мадемуазель Снежиной. Ведь она — черная?
— Черная.
— Толстая?
— Нет, тонюсенькая.
— Ну, это пустяки, с тех пор под солнцем юга могла и располнеть, ведь, как известно, от тепла все тела расширяются. Косая?
— Как косая?! — возмущается Люба. — Прямехонькая, с прелестными большими черными глазами.
— Да, да, черные глаза, большие, — подтверждает он. — Конечно, она самая. А что косит, это тоже дело наживное: она, очевидно, страшно ревнива, и вот в то время, как один глаз — правый — якобы равнодушно обозревает местность прямо перед собой, левый напряженно следит за любимым мужем, за — дюша мой, Карапэт Карапэтыч.
Володька красноречиво скосил левый глаз, отчего физиономия его приняла такой нелепо-свирепый вид, что мы так и покатились от хохота.
— Так вот, представьте, какая неожиданность: однажды я совершенно случайно попал в вагон в общество вашей мадемуазель Терракот, ныне мадам Начихал— Наплевадзе. Увидел толстую, косую, неуклюжую, черную армянку и вспомнил вас. «Это она», — мысленно сказал я себе…
— Мерси, очень любезно, — перебивает, смеясь, Люба.
— То есть вы меня не так поняли или, вернее, не дали мне договорить: «Это она, — думаю я, — „сымпатый“ Любовь Константиновны». Я сделался весь внимание, так как, видите ли, я сразу сообразил, что когда-нибудь смогу доставить драгоценные сердцу вашему сведения, доложив вам о нашей встрече…
Раз усевшись на своего любимого конька и заведя свою дразнильную машину, Володя все больше входил в азарт. Какие только нелепейшие и разнообразнейшие штучки не были преподнесены нам под псевдонимом злополучной экс-Терракотки и ее дражайшей половины! Посыпались и армянские загадки одна глупей и бессмысленней другой.
— Ну-ка, а отгадайте мою неармянскую загадку, — предлагает Тишалова. — Какое животное может провалиться в свою собственную середину?
Вот странно, отгадали только мамочка и я, а так просто: корова, ее середина — ров, в который она вся, целая, и провалиться может.
— Еще, еще, еще что-нибудь! — просили Шуру.
— У ворона два, у человека одна, у гуся и свиньи ни одного. Что это такое?
Эту загадку несколько человек отгадали — буква «о».
— Господа, а когда же гадать? Непременно нужно. Как же в сочельник да не погадать, — предлагает кто-то.
— Да, да, — подхватывают голоса.
— А как?
— Прежде всего бежим на кухню, — предлагает Ира Пыльнева. — И пусть каждый вытащит, не глядя, первое попавшееся полено: каково оно будет, таков будет будущий муж или жена.
— Отлично!
— А потом лодочки пускать, имена поджигать.
— А потом всей компанией на улицу имена спрашивать! — подхватывает Володя.
Летим в кухню, вооружаемся поленьями, стараясь по ним создать образ своей будущей дражайшей половины.
Бедная Люба! Будущее сулит ей мрачные перспективы: что-то кривое, шероховатое — верно, супруг ее будет злющим-презлю-щим кривулей. Полено Шурки Тишаловой довольно презентабельное в смысле стройности, но торчат три заковыристых сучка.
— Ничего, обтешем, — отмахивается она.
Мое полено тоненькое, длинное, и для полена так, пожалуй, даже изящное.
— Ишь ты! — не может упустить случая Володя. — Какого себе моя сестричка франтика выискала. Ну что, — шепчет он мне в самое ухо, — теперь сама видишь, я был прав: это не кто иной, как Коля Лив…
— Пошел вон! — опять туряю я его. — Вот на свою суженую лучше посмотри, вся на левый бок съехала. Еще такую поискать тебе придется. Впрочем, не надо искать, я тебе достану. Милый Володечка, будь отцом родным, женись ты на нашей преподобной Клепке… Коли уж тебе на роду кривая написана, возьми нашу, тебе ведь все равно, а нам доброе дело сделаешь.
— Правда, правда! — одобряют Люба, Ира и Шура.
— Владимир Николаевич, пожалуйста! — несется со всех сторон.
Следующий гадальный номер — пускаем на воду лодочки с зажженными свечками. Володька незаметно все норовит толкнуть мою с расчетом, чтоб она подожгла бумажку с Николаем. От его чрезмерных усилий скорлупка, подойдя уже совсем близко к записочке, благодаря данному ей резкому толчку, накреняется, зачерпывает воды и бултых ко дну. Зато его лодочка сожгла всю Клеопатру.
— Ура!.. Клепку испепелило пламя Владимира Николаевича! — смеются кругом.
Накинув шубки и платочки на голову, мы шумной, беспорядочной компанией стремглав несемся вниз по лестнице на улицу — спрашивать имена. Холодно, морозно, светло.
Самая настоящая рождественская ночь. Прохожих мало.
— Вот извозчик, я у него спрошу имя, — говорю я.
— Извозчик, как тебя зовут? — обращаюсь я к молодому толстому парню, сидящему на козлах.
— Кучкин Митюха, из пскопских, — флегматично заявляет он.
Вся моя свита разражается неудержимым смехом, едва успели мы отойти от извозчика на приличное расстояние.
— Поздравляю, мадам Кучкина! Просто, звучно и аристократично: madame labaronne Koutchkine. Прелестно! — рад стараться Володя.
Коля Ливинский допрашивает о своей будущей нареченной какую-то горничную и получает в ответ: «Аксинья»! Люба обеспечена Никифором. Женя подходит к двум не то приказчикам, не то мастеровым и осведомляется у них:
— Как вас зовут?
— Зимой Кузьмой, а летом Филаретом, — хохочет, довольный собственной остротой, один из них.
Женя сконфужена, нам смешно, но мы сдерживаемся, боясь нарваться на какую-нибудь дерзость. Умудренная только что виденным, Ира заявляет:
— Я пойду спрашивать у того вот, что там, прижавшись около стенки, возле почтового ящика стоит. У него такой жалкий и скромный вид, он уж, верно, острить не будет. Только и вы, пожалуйста, идите, чтобы на всякий случай быть поблизости.
Наша шумная орава движется в нескольких шагах за ней, опрашивая по пути встречных. Вот раздается нежный голосок Пыльневой; в ответ на него доносится до нас гораздо менее приятный и мелодичный голос:
— Имя как?.. А тебе что за дело? Зовут, как зовут. Видишь, на ногах стою. Говори, стою? Ну, тогда и не трожь! Вот как брякнусь в канаву, как станет меня городовой подбирать, чтоб в кутузку, значится, вести — ему и скажу, как звать. А теперича, видишь, — стою, не качнусь.
Растопырив руки и с трудом отделяясь от спасительного ящика-опоры, шатаясь во все стороны, пьяница беспомощно хватается за воздух.
— А она: «как звать»? Так я тебе и скажу!.. — хорохорится он. — Шалишь, были дураки да все вышли…
Но Ира не слушает дальше его надтреснутого хриплого бормотанья и стремглав мчится к нам. Вот уж, действительно, выбрала скромного и жалкого!
Хохоча, как сумасшедшие, вернулись мы домой и поделились со старшими своими впечатлениями.
— Дорогая тетя, я рад успокоить ваше заботливое материнское сердце: участь Муси блестяще обеспечена. Мадам Митюха Кучкин, из пскопских, — жестом руки рекомендует он меня.