Вера Морозова – "Привлеченная к дознанию..." (страница 44)
Ударили часы на Спасской башне, и от Лобного места навстречу Землячке двинулся невысокий коренастый человек в бобриковом полупальто с барашковым воротником и меховой шапке-ушанке.
— Здравствуйте, Савельев, — подошла к нему Землячка. — Заждались... Такая лошаденка немудреная попалась. Думала, не доберусь...
— Да ничего... Тут целый спектакль на завтра готовится. Насмотрелся за вечер-то. — Савельев сдвинул на затылок меховую шапку и улыбнулся серыми умными глазами.
Она познакомилась с ним сразу же по приезде из Петербурга, как только начала вести работу на заводе Гужона. Он был рабочим в литейном цехе. Возглавлял боевую дружину. Но подружились они на стрельбищах в подвалах Высшего технического училища. Понравился спокойствием и независимостью суждений. Стрелял он удивительно метко, и она, рассматривая его мишени, шутливо выговаривала:
— Шли бы вы, Савельев, к эсерам. Первым бы человеком стали. Готовили бы из вас цареубийцу...
Савельев тоже смеялся.
И сейчас Землячке было приятно в этот поздний час на площади встретить знакомого человека среди разношерстной и чужой толпы.
Савельев должен уточнить явку и проводить Розалию Самойловну на конспиративную квартиру на Шаболовку. Встречу у Лобного места она назначила ему не случайно, любила для таких встреч выбирать людные места, не привлекающие внимания. Снег повалил густыми хлопьями и, подобно кускам ваты, ложился на воротник и плечи Савельева. Пушистые и легкие хлопья слепили глаза, и Землячка сняла очки, близоруко щурясь.
— Розалия Самойловна, посмотрите, какой сброд собрал митрополит Владимир в Успенском соборе. Там уже началась служба в честь царского дня. Готовится к завтрашнему: всех хитрованцев подобрал, по серебряному рублю сулил, проповедь воинственную произнес: громить евреев и, уж как водится, большевиков. Вот тебе и святой отец... — Савельев развел руками и зло сплюнул, показывая глазами на купчиков, валивших толпою из Спасских ворот.
— Да, горячий завтра денек будет, — задумчиво ответила Землячка. — А вы и в соборе побывали?! — полувопросительно-полуудивленно спросила она Савельева.
— Я здесь давно. Всего насмотрелся.
— Ну и преотлично. По дороге расскажете...
Землячка резко повернулась и заторопилась к собору Василия Блаженного с куполами, напоминавшими татарские шапки. Савельев прибавил шагу.
— Так где? — чуть приостановившись и повернувшись лицом к Савельеву, переспросила Землячка.
— У Епифанова, — ответил Савельев.
— Поедемте на извозчике. Кстати, мой уже отъехал с каким-то купцом. Вот и славно — возьмем другого. Товарищи наверняка заждались.
— Вместе поедем?! А конспирация! — Савельев удивленно посмотрел на нее.
Землячка с каким-то радостным азартом, азартом, который рождался у нее в минуты опасности и риска, закончила:
— Садимся вместе. Извозчика на Ордынке отпустим, а там до Шаболовки доберемся тихими переулками. Я знаю такие проходные дворы, — глаза ее засверкали от удовольствия, — ахнете...
Савельев широко усмехнулся: проходные дворы были слабостью Землячки. На заседаниях руководителей «пятерок» Розалия Самойловна всегда требовала соблюдения конспирации. При этом частенько ссылалась на Ильича. Рабочие, как и Савельев, не понимали, зачем нужна эта конспирация: все знают друг друга не первый день, да и работают вместе. Землячка оставалась неумолимой:
— Сесть в тюрьму — нехитрое дело. В партии каждый человек на счету...
Больше всего удивило тогда Савельева ее требование знать проходные дворы Замоскворечья. Она даже своеобразные экзамены устраивала. Боевики лишь руками разводили: как она, киевлянка, за такое короткое время смогла так хорошо узнать район?.. Время и события помогли оценить ее настойчивость. Проходные дворы и запутанные лабиринты переулков помогли многим уйти от слежки, а то и от верного ареста.
И вдруг сейчас она сама нарушает конспирацию: возможно, слежка, а они едут вместе. Савельев наморщил лоб, поплотнее надвинул шапку. Землячка уже садилась в извозчичьи сани, нетерпеливо поглядывая на медлившего Савельева.
— Трогай. На Ордынку, — проговорила она, прикрывая лицо муфтой.
ЦАРСКИЙ ДЕНЬ
Студеный день 6 декабря 1905 года. В багряном мареве солнце. Резкий, пронизывающий ветер сбрасывает снежные шапки с деревьев, суетится вдоль улиц, обшаривает дома, стучит ставнями... Завьюженные улицы безлюдны. Лишь изредка купец с толпой приказчиков пошумит, направляясь на Красную площадь. И снова зыбкая тишина, необычная для праздничного дня. Люди притаились в домах за закрытыми ставнями, боятся глаза показать: погром навис над городом.
Поодиночке, небольшими группами проходят на площадь дружинники. Вместе с ними Землячка. Она в сером пуховом платке, на ногах — валенки. Рядом с нею вышагивает долговязый Костя Десятников — боевик из типографии Сытина. Темно-синее пальто болтается на его худых плечах. Меховая ушанка надвинута на глаза, шея закутана толстым шерстяным шарфом.
Землячка глянула на багряное марево, на красноватые полосы, резко обозначившиеся на снегу.
— Смотрите, Костя, для царских-то именин и солнце в крови.
Костя наклонился, ссутулился и, пряча смешинки в карих глазах, с чувством продекламировал:
Землячка любила эту песенку, родившуюся совсем недавно. Песенка пришла из большевистской листовки и прижилась.
— Ну, братан, не отставай. — Десятников обернулся к мальчугану лет одиннадцати, который путался в полах купленного на вырост пальто.
Десятников приостановился, надрывно закашлялся. Жил он на Пятницкой в покосившемся домике — снимал комнату у вдовой купчихи. Жил с двоюродным братом, малым разбитным, бедовым; его тоже звали Костей. Так они и прослыли: Костя Большой и Костя Маленький. Землячка знала Костю Маленького и иногда давала ему поручения. И в этот день Костя Маленький увязался за братом, несмотря на его явное неудовольствие. Мальчишка поднялся раненько, и по упрямому сопению Десятников понял, что оставить его дома не удастся. Поругал-поругал для порядка и махнул рукой: все-таки спокойнее — под присмотром будет...
Блеснули купола Василия Блаженного. На Красной площади у Лобного места установлен алтарь. Огромная толпа с хоругвями Николая-угодника, купчики с трехцветными флагами, босяки с портретами царя.
В толпе Землячка заметила Литвина-Седого — члена Московского комитета. Улыбнулась ему, кивнула дружинникам с Пресни.
Хор запел «Боже, царя храни». На Лобное место поднялся митрополит Владимир. Он поправил на впалой груди широкий золотой крест, благословил толпу, громко начал торжественную службу.
Оклады икон сверкали на солнце, и люди обнажили головы. Рядом с певчими, истово крестясь, стоял известный московский богач и погромщик Трофимов. Распахнув меховую шубу, он гнусаво подтягивал хору, отирая платком дряблое лицо в красных прожилках.
В толпе замелькали зеленые студенческие шинели. Появились и курсистки. Рабочих становилось все больше.
Молебен приближался к концу. Оглушительно грянул хор «Многая лета». Толпа отхлынула от Лобного места. Вновь донеслось «Боже, царя храни», и процессия, медленно колыхнувшись, направилась к Тверской.
Рядом с Землячкой шел пристав; его острые глазки так и стреляли во все стороны. Но, будто спохватившись, он осенил себя крестным знамением и резким голосом подтянул хору. Именины государя императора проходили чинно. Процессия миновала пестрые лавки Охотного ряда, громоздкую Охотнорядскую церковь и медленно поплыла вдоль Тверской.
Солнце, прикрывшись перистыми облаками, посылало свои холодные лучи на промерзшую землю, серебрило покрытые инеем дома.
Нестройное пение стало затихать — процессия остановилась на площади перед дворцом генерал-губернатора Дубасова.
В морозном воздухе отчетливо, как выстрел, стукнула дверь балкона. На дворцовом балконе появился генерал-губернатор Дубасов. Парадная шинель делала его величественным. Золотом сверкали тяжелые эполеты. Он поднял руку, туго затянутую в белую перчатку, приветствуя верноподданническую манифестацию. Процессия замерла; тишина, звенящая и настороженная, нависла над Скобелевской площадью, ждали слова генерал-губернатора.
И вдруг чей-то молодой голос крикнул:
— Дружинники!
Сверкнула разорвавшаяся бомба-«шумиха». Толпа шарахнулась. Землячка на мгновение увидела счастливое лицо Литвина-Седого. Купцы, приказчики и хитрованцы, спотыкаясь и бранясь, разбегались по переулкам. Богач Трофимов, обмякнув и отрезвев, ошалело смотрел на портреты царя, валявшиеся на мостовой. Дружинники-рабочие деловито отбирали у перепуганных купчиков трехцветные царские флаги. Флаги трещали, рвались. И вот уже над площадью реял красный стяг. Его поднял Костя Десятников. Вскоре их стало несколько, они развевались по ветру, как пламя. Красные стяги из царских флагов!
На чугунном фонаре с выгнутым стержнем, стоявшем перед дворцом, Землячка увидела маленькую фигурку. Вглядевшись, узнала Костю Маленького. Он старательно укреплял красный стяг.
С шумом захлопнулась балконная дверь. Дубасов не счел возможным оставаться свидетелем этой «кощунственной» сцены. Костя Маленький, вцепившись в фонарь, озорно засвистел и сипло, простуженно прокричал: