Вера Морозова – "Привлеченная к дознанию..." (страница 45)
— Скатертью дорожка! До новых встреч!
Землячка засмеялась, торопливо сняла очки, боясь потерять их, и стала пробиваться к Литвину-Седому.
Плечистые дружинники подняли его над толпой. Сдернув шапку-ушанку, он прокричал зычным, густым басом:
— Товарищи! Черносотенная манифестация прекращена. Большевики предлагают провести митинг, — и вновь прокричал: — Ми-тинг!
— Ура! — раздалось в морозном воздухе.
И грянуло:
Быстро заполнился небольшой зал театра «Аквариум». Желающих попасть на митинг так много, что двери решили не закрывать. Пестрый и гулкий шум голосов висит в воздухе вместе со струйками сизого табачного дыма. Землячка сидит с Савельевым в третьем ряду кресел и большими серыми глазами спокойно и доброжелательно разглядывает зал.
— Послушайте, Савельев, зачастила я что-то по театрам...
Савельев поднял нависшие густые брови и вопросительно посмотрел на нее.
— Не так давно была здесь с Сиротинским, да вы его знаете по Московскому комитету, а сегодня вот с вами... — Глаза ее светятся лукавством. — Интересный здесь случай произошел. Собрали в зале охотнорядцев. Кому-то пришла блестящая мысль организовать их в профессиональный союз... ну, за это дело и взялся Сиротинский. Оратор он блестящий, да и смелости отменной. Пришли мы с Сиротинским под охраной дружинников. В зале запах рыбы, мяса так и бьет в нос. Оглянулись — лица зверские. Одеты в чуйки, сапоги бутылками. У многих кожаные фартуки и на поясе навешаны ножи всех размеров.
Савельев, усмехнувшись в щеточку рыжеватых усов, слушал с большим интересом: Землячка не очень-то любила о себе рассказывать.
— Долго их агитировал Сиротинский — успеха никакого! Сидят и злобствуют, а он терпение потерял... Взял да и крикнул: «Долой царя!» Какой тут вой поднялся! Мясники бросились к трибуне, орут отчаянно, некоторые даже ножами размахивают... Тут я подняла дружинников и тоже к трибуне — спасать Сиротинского. Растерянности никакой, стоит спокойно, лишь губы побелели. Насупился и еще громче прокричал: «Долой царя!» Если бы растерялся — растерзали бы мясники. Вот что значит мужество! Еле мы увели его... Такой упрямец! А мясники замерли от удивления. Сцена получилась, как у Гоголя в «Ревизоре».
Землячка тихо рассмеялась. На ее высокий большой лоб наползли морщины. Савельев что-то хотел ответить, но она остановила его.
На сцену поднялся Литвин-Седой. Молоденькая курсистка, непонятно каким образом очутившаяся в президиуме, встряхнув кудряшками, торопливо отодвинулась и уступила ему дорогу.
— Свобода не милостыня. Ее не выпрашивают, а берут с бою. Такой железный закон истории, — низким и густым басом проговорил Литвин-Седой, проведя рукой по вьющимся волосам. — Час великой битвы близок. Монархия или революция — так сегодня решается вопрос. Что принесет России завтрашний день — свободу или цепи рабства, — решаем мы, друзья!
Аплодисменты взорвали тишину зала. Тощий плоскогрудый чиновник почтового ведомства, стоявший в проходе около Землячки, аплодировал яростно, глаза его, круглые и черные, с восторгом смотрели на оратора. Он расправил на груди красный бант и подался вперед. Благообразный господин, сидевший от Землячки слева, поглаживал пышные усы и кивал головой. Землячка скосила глаза, едко улыбнулась уголками губ.
— Долой царя! — крикнул Савельев, насупив нависшие русые брови. — До-лой ца-ря!
На него возмущенно зашикали. Седой благообразный господин всплеснул по-женски пухлыми руками и демонстративно повернулся круглой спиной. Савельев, упрямо сжав рот, чувствительно толкнул его локтем и стал в проходе рядом с дружинниками.
— Вооруженное восстание — единственный выход, если мы хотим покончить с самодержавием. Вместо самодержавия царя мы утвердим самодержавие народа! — гремел со сцены голос Литвина-Седого. — В царский день мы заставили замолчать черную сотню. Но борьба только начинается...
— Господа, черт знает что происходит! — возмущенно вскочил со своего кресла благообразный господин. Его белые холеные щеки покрылись ярким румянцем.
Какая-то смутная тревога взметнулась по залу. Землячка уловила общее движение. Кто-то истошно и надрывно прокричал:
— Казаки! Ок-ру-жа-ют!
Голос потонул в общем гуле. Розалия Самойловна заметила, как ее сосед слева мелкими крестами осенил пухлую грудь; как торопливо сорвала красный бант курсистка, покидая президиум; как испуганно затоптался чиновник почтового ведомства, столь влюбленно смотревший на Литвина-Седого; как воровато вынул из кармана револьвер угреватый гимназист и бросил его под кресло. Но зато к президиуму с разных концов зала, расталкивая перепуганных обывателей, потянулись дружинники. Литвин-Седой посоветовался с товарищами и сказал отчетливо:
— Друзья! Во избежание ненужного кровопролития митинг прекращаем. Выходите спокойно, без паники...
Нестройный и гулкий шум голосов, топот и шарканье ног, испуганные лица и трусливые взгляды — все это всколыхнуло у Землячки горькое и тяжелое чувство. Волной, мутной и назойливой, передавались все новые и новые подробности: у выхода из театра казаки обыскивают, подозрительных арестовывают. Землячка все еще слышит визгливый и истерический крик чиновника из почтового ведомства. Руки его противно трясутся, а нижняя челюсть отвисла, словно неживая. Зал медленно освобождается от публики. Время тянется тягуче и трудно. Ко всей этой чистой публике, случайно оказавшейся на митинге, Землячка чувствует неприязнь: обывателям ничего не грозит. Охранка и казаки охотятся за революционерами и дружинниками. Вот они-то очутились в ловушке. Что делать? Как уйти? Как спасти дружинников? Что, если смешаться с толпой? Достала из кармана браунинг. Бросить оружие? Она присела в кресло и закрыла уставшие глаза. Нет, невозможно. Денег у партии мало, а оружие страшно дорого. Как труден путь нелегальной доставки оружия, может лишь знать профессиональный революционер! Она наморщила лоб и убрала браунинг в карман пальто. С оружием расстаться немыслимо. К тому же членов Московского комитета партии охранка знает в лицо и не упустит возможности арестовать...
Савельев, вернувшись с улицы и стряхивая снег с барашкового воротника, сказал, что к казакам присоединились драгуны, подвезли артиллерию. Видно, приготовились к настоящей осаде театра. Дубасов уверен, что поймал руководителей восстания в ловушку. Землячка зябко поежилась и решила выйти в сад, где еще толпился народ, ожидая своей очереди в узкий коридор, оставленный казаками. Стала пробираться между кресел и натолкнулась ногой на что-то твердое. Нагнулась — револьвер. Изменив своему намерению, она стала ходить между кресел и выискивать револьверы.
— Савельев, револьверов не хотите? — нарочито безразличным голосом спрашивает она.
— Розалия Самойловна, вот здорово! Вот подвезло! Револьверы гужоновцам, — просит он, повернув к ней лицо с упрямо сжатыми губами. — А то ведь одно горе: ребята рвутся в бой, а оружия — пшик!
— Розалия Самойловна! Савельев! Сюда! Скорее! Все в сад! — крикнул долговязый Десятников. — Литвин приказал разобрать забор в Комиссаровское училище... А там... — Десятников присвистнул. Его улыбчивые глаза радостно смотрели на Землячку.
— Хороший ты парень, Десятников! — Савельев хлопнул его по плечу.
В заборе, отделявшем сад «Аквариум» от Комиссаровского училища, оторвали несколько досок. Темнело. Снег валил густо.
— Проходите! Проходите! — командовал Литвин-Седой. — Спокойно... По одному...
„ЛЕТУЧАЯ ТИПОГРАФИЯ“
Это была самая необычная типография: без ротационных машин, без шрифтов, без бумаги. Типография не имела помещения. И все же в эти тревожные дни она выпускала газету восставшего народа «Известия». Большевики прозвали ее «летучей типографией».
Пятнадцать наборщиков и пятьдесят дружинников — вот и весь штат. А типография? Типография — любая из существующих в Москве. Поодиночке и небольшими группами дружинники осторожно подходили к типографии, в которой намечали печатать газету. Быстро занимали все входы и выходы, прячась в тамбурах с револьверами... А Москва жила своей обычной жизнью. По городу расхаживали городовые, на сытых лошадях разъезжали жандармы, сновали филеры, спешили горожане.
Случалось, что в типографию, где печатали большевистскую газету, заскакивали шпики. Их пропускали. И они сидели, пока не отпечатывали весь номер. Это был железный закон «летучей типографии». Газету набирали, верстали, пускали на ротацию. А дружинники стояли у окон и дверей с револьверами и охраняли печатников, поглядывая на городовых, топтавшихся в проулках. Тем временем росли и росли пачки газет на толстой шершавой бумаге. Закончив печатать, снимали охрану. И дружинники превращались в разносчиков, тщательно спрятав под пальто драгоценные листки. Иногда к «летучей типографии» подъезжали извозчичьи сани, и газеты прятали под сиденье. Это считалось крупной удачей — сразу уходила большая партия.
Но случалось и так: рабочие печатали газету, а дружинники вели перестрелку с солдатами. Шумели ротационные машины, мелькали газетные полосы, гремели выстрелы. Однажды против «летучей типографии» генерал-губернатор Дубасов выставил две роты пехоты, эскадрон драгун и два артиллерийских орудия. «Летучая типография» превратилась в осажденную крепость, и дружинники долго вели перестрелку с драгунами. Снаряды подожгли помещение, огонь лизал стены ротационного цеха, дым застилал глаза, а горсточка дружинников защищала типографию. Типография стала баррикадой, а газета — ее знаменем.