Вера Морозова – Побег из Олекминска (страница 32)

— Осмелюсь заметить словами китайского философа Конфуция: «Побороть дурные привычки легче сегодня, чем завтра...» Мысль глубокая... Конечно, если вам имя это что-то говорит.

— О, весьма многое... «Уважать всякого человека, как самого себя, и поступить с ним, как мы желаем, чтобы с нами поступали, — выше этого нет ничего». — Мария прищурила глаза и добавила: — Слова того же Конфуция, которые желательно было бы помнить...

ВОСТОЧНАЯ СИБИРЬ

В красноярскую пересыльную тюрьму партию пригнали поздним вечером. Было отчаянно холодно. Несколько часов партия стояла под моросящим дождем, дожидаясь, пока конвой сделает перекличку. На беду, конвой был мертвецки пьян и не мог сосчитать тысячную партию. Каждый раз, когда унтер пальцем с грязным ногтем подводил черту в бумагах, происходил конфуз: или не хватало доброго десятка осужденных, или появлялись приблудшие тридцать. Унтер оторопело смотрел на бумагу, шептался с солдатами и опять приступал к перекличке. Процедура эта долгая. Партию выстроили у вокзала, оцепив площадь. Стояли с винтовками солдаты. Злые. Невыспавшиеся. И сердитыми голосами бросали команды. Из партии выходил тот, кого выкрикивал унтер, и становился по другую сторону площади. Переходил человек медленно, и уголовные сопровождали его переход непристойностями. Дождь накрапывал сильнее, унтер простуженным голосом, опустив на кончик носа очки, выкликал одного за другим. Дошла очередь и до Эссен. И она, прижимая узелок с вещами, перебралась на другое место.

Пальтишко, подношенное двухгодичным пребыванием в уфимской тюрьме, почти не грело и удивляло Марию странной особенностью впитывать воду. Кажется, и дождя-то настоящего нет, а пальто можно выжимать! И опять выкрикивал фамилии унтер, коверкая их до неузнаваемости.

Наконец, испугавшись сгустившихся сумерек, унтер, махнув безнадежно рукой, передал папку со списками офицеру. Тощий и злой офицер в пересчеты «кобылки» не вмешивался. Он устал от подобных сцен и, обругав унтера пьяной свиньей, приказал партии трогаться.

Красноярская тюрьма мало чем отличалась от уфимской. Частокол. Глухие корпуса с едва приметными окнами. Полосатая будка с застывшим стражником в тулупе. Партию запускали во двор по частям, и надзиратели быстро и умело рассовывали людей по камерам.

Начальник красноярской тюрьмы торчал на специально сделанном возвышении, молча наблюдая за размещением партии. Сквернословили уголовные, звенели кандалами каторжники, кричали дети... Каждый раз у Марии болезненно сжималось сердце, когда доносились испуганные голоса женщин, пытавшихся образумить детишек.

Да, реальная действительность! Перед царем-батюшкой каждый виноват, в особенности детишки.

Против ожидания, Эссен этап перенесла хорошо: легко свыкалась с людьми и нашла многих, которым могла облегчить участь. Как только стало известно о ее ссылке в Восточную Сибирь сроком на пять лет, дядька Степанов, возмущенный ее двухгодичным одиночным заключением, вызвался передать в город записочку. Тюрьма почти каждого готовила к этапу. Передавались от незнакомых теплые вещи, дарились заветные запасы. Так и она в незнакомом городе оказалась хорошо собранной в дорогу. И платок, и валенцы, и кофта грубой вязки, и пара шерстяных носков. Однажды с большим трудом дядька Степанов приволок овчинный полушубок, она замахала руками, уверенная в достоинствах своего пальто. Дядька Степанов обругал ее и, весьма недовольный, возвратил полушубок владельцу. На этапе Мария жалела об этом. Кругом вопиющая нищета. То женщина бредет в рваных ботинках, на руках кашляет малыш. Мария, не задумываясь, отдала свои валенцы. Варежки разделила по товаркам. Старухе, которую по возрасту и наказывать было бессмысленным, отдала кофту.

Политических тюрьма принимала позднее. Они стояли в сторонке и ждали, как разместят уголовных. Политических было пятеро. Трое мужчин. И она с миловидной женщиной из Уфы.

Эссен радовалась. Наконец-то камера, и не одиночная, в которой можно разучиться говорить. Людмила Александровна Волкенштейн, народоволка, заключенная в одиночке Шлиссельбурга, едва не потеряла голос. От долгого молчания голосовые связки атрофировались, и при стычке с начальством крепости она, открыв рот, не услышала собственного голоса. Связки атрофировались, голос пропал. Сколько потребовалось терпения, чтобы его восстановить! Теперь есть напарница, вдвоем и времечко лучше коротать...

Наконец и ее, окоченевшую от холода, вызвали в тюремную канцелярию. На прощание она улыбнулась товарке, уверенная, что встретятся в камере.

В канцелярии, освещенной лампами, висел удушливый запах керосина. Начальник тюрьмы сидел за столом и срывал сургучные печати с пакета. На полном обрюзгшем лице усталость. Что-то недовольно ответил офицеру конвоя и внимательно посмотрел на Эссен, стоявшую перед ним. По мере чтения бумаги лицо его приняло озабоченное выражение.

— В шестую одиночку! — бросил резко.

— Почему в одиночку?! — не вытерпела Эссен. — Я предпочитала бы сидеть вместе с другой политической. — Просьба самая невинная...

— Невинная... — взревел начальник, поднимаясь во весь рост. — Нужно, голубушка, отличаться примерным поведением, чтобы беспокоить начальство просьбами.

— «Примерным»... — не без издевки передразнила Эссен. — При примерном поведении в тюрьму не попадают... «Путь, усыпанный цветами, никогда не приводит к славе», — уточнила она. Заметив, как озаботился начальник, пояснила: — Это не мои слова, а француза Лафонтена. Кстати, он писал превосходные басни...

— Вот и прекрасно! В одиночке вам будет сподручнее их повторять! — гневно ответил начальник тюрьмы и властно приказал: — В шестую...

Старший надзиратель делал начальнику тюрьмы непонятные знаки, но тот не обратил на него внимания.

Эссен отправилась по длинным тюремным переходам. Начальник из самодуров. «В шестую... В шестую»... — передразнила она его. Да, и каким он может быть, имея круглый год дело с бесправным и обездоленным людом?! Жаль, быстро увели, а то почитала бы басенку... Еще успеет... От нее, как от судьбы, не уйдет начальник... Главное, в тюрьме не распускаться и использовать каждый повод для столкновения с администрацией.

Миновали один переход, миновали другой... Прошли через дворик к зданию, напоминавшему склад. Впрочем, какая разница, тюрьма или склад, — все окна в решетках и двери на железных навесах.

Наконец надзиратель остановился и, подняв фонарь, начал отыскивать ключ в большущей связке. Покопался и подкинул его на ладони.

Таким ключом не камеру запирать, а крепость. Усмехнулась Мария. Тяжеленный. Литой. С крупными бородками. И витой головкой. Надзиратель вновь взглянул на женщину и вложил ключ в дверь.

Камера показалась просторной. За эти два года тюрьма встречала Эссен сыростью и затхлостью, а здесь пахло кожей.

«Чудеса в решете, — решила Эссен, выработавшая привычку ничему не удивляться. — Хорошо, камера не сырая, а к запаху привыкну... Жаль, от людей далеко, но не одна же я здесь?!»

Женщина быстро разделась, сложила вещи в узелок и положила под голову. Повернувшись лицом к стене, она быстро погрузилась в сон.

Во сне она оказалась на Волге. Был солнечный день. Сидела на берегу и смотрела, как играл в камышах Фима. Вместо лица у брата сплошная маска — она старалась поймать его взгляд, но не могла. Она хотела подозвать мальчика, но тоже бесполезно.

И вдруг орел распростер над Фимой огромные крылья, когтистыми лапами приготовился его схватить. Мария стала сильно кричать, чтобы предупредить брата об опасности, но тот выводил на дудочке странную и однообразную мелодию. От ужаса она не могла пошевелить ни рукой ни ногой. И голоса своего не слышала. И тут орел схватил мальчика за старенькую сатиновую рубаху и понес на какие-то горы. Мария закричала во весь голос. В воздухе повис брат с бескровным лицом. Орел, бросив мальчика, стал кружить над ней. Стало темно, поднялся ветер, и уныло шуршал камыш. Орел падал с высоты камнем на нее, распластанную, и старался запустить когти в лицо. Она почувствовала огромную тяжесть. Тело сделалось непослушным, словно ее прикрутили к доске толстыми веревками. Как бьется сердце!.. Как мучительно она вертит головой... Каждое движение делала с напряжением, стараясь увернуться от орла. И почему на Волге так темно и душно?.. Как помочь Фимочке, коли орел не дает поднять головы? На Фимочку набросилась новая птица... Он не кричал, а плакал тоскливо, на одной ноте плакал. Звуки разрывали сердце Марии. «Нужно что-то делать! — лихорадочно думала она. — Но главное — подняться и прогнать орла». Она стала драться, отпихивая орла руками. Руки наталкивались на что-то мягкое, липучее. У орла не было перьев. Пальцы касались скользкого тела. И Мария холодела от страха.

Мария заставила себя проснуться. Облегченно вздохнула, радуясь, что кошмар остался во сне. В камере душно. Она села на койку, и что-то тяжелое плюхнулось на пол. Девушка покрутила головой не в силах понять происходившее. Господи! Падали крысы... Крысиное повизгивание во сне ей казалось однообразной песней. Принялась быстрым движением отрывать крыс, с наглостью ползавших по ней. Живой! Господи, да что за напасть! Дрожащей рукой зажгла свечку и ужаснулась. Пол шевелился, его укрывали серой пеленой крысы. Противно пищали, дрались, свивались в клубки. Лихорадочно вскочила и подбежала к двери, принялась бешено колотить.