Вера Морозова – Побег из Олекминска (страница 34)

После разговоров с Ольминским она отправила письмо к Кудрину. Вот и осень 1901 года накатывалась на Олекминск, а ответ не приходил. При ранней зиме могли замерзнуть реки, схваченные льдом, и тогда прекратилось бы по воде сообщение по Сибири. А санным путем добираться до Олекминска практически невозможно.

И все же она ждала Кудрина. А пока, до прибытия Кудрина — в его готовности помочь она не сомневалась, — колония политических стала лепить Эссен пельмени в дорогу. Лепили долго. Ольминский определил цифру, казавшуюся Марии фантастической, — пять тысяч... Две тысячи пятьсот верст до Иркутска и шесть тысяч пельменей. Товарищам по ссылке план побега казался авантюрой, лишь Эссен веровала в свое везение. Нет, не может человеку изменить счастье, когда мысли, желания сконцентрированы на одном: работать, а не прозябать в заточении.

Совершив побег из места ссылки, Кудрин приехал, когда его перестали ждать. Добирался он на лодке, река покрылась салом. Веслом отталкивал льдины и боялся, что они раздавят лодку, как скорлупку. Устал до изнеможения. Одни глаза и нос. Но в глазах восторг от свидания с Марией, он держал ее за руку, и на обветренном лице смущение. Отговаривать от побега не стал, хотя, выслушав ее план, недовольно крутил головой.

— Значит, так... Исправник проверкой не занимается и по домам, где живут ссыльные, не ходит. Уверен негодяй: тайга заменяет крепостные стены, а медведи — стражников... — Кудрин расчесал русую бороду и, покашливая, что служило признаком волнения, продолжал: — Я тут привез деньги — триста рублей... Больше раздобыть не сумел.

— Колония ссыльных соберет сотню, — пробасил Ольминский, принимавший участие в обсуждении плана побега.

— Ну и преотлично... Лошади, ямщики, постоялые дворы, как и путешествия по Европе, немалых стоят денег... — усмехнулся Кудрин, растопырил ладонь и пропустил бороду между пальцев. — Совсем забыл — я привез паспорт. Одна из девиц влюбилась в ссыльного и отдала паспорт. Кажется, купеческая дочка. Ранее она от несчастной любви ушла в монастырь, а нонче от счастливой любви сбежала из монастыря. Есть такие люди, которые любовь считают единственным занятием в жизни. Кстати, девица предлагала кружку для сбора подаяний на божий храм... Я отказался, хотя, думаю, так было бы конспиративнее.

Эссен засмеялась. Представила, как она ходит по вагону поезда и, протягивая кружку пассажирам, канючит: «Пожертвуйте, христиане, на божье дело... Пожертвуйте...» В Саратове так ходила по рынку монашенка и низко кланялась каждому, кто бросал пятак. Нет, от такой конспирации лучше отказаться, а то и рассмеется ненароком...

— Я буду выдавать себя за золотопромышленника, который по делам первейшей необходимости едет в Иркутск. Можно и не придумывать дела... Просто купчик одичал на приисках и жаждет спустить деньги в ресторациях... Ехать со мною открыто Мария не сможет. Ее опознает любой исправник и с позором вернет на старое место да за побег пару годков добавит. Значит, Мария должна быть спрятана...

— Я не игрушка, а человек! Да и как меня спрятать? — с неудовольствием ответила Эссен. — Как меня вывезти из Олекминска?! Это не иголка в стогу сена.

— Значит, нанимаем сани и ямщика... Человек я богатый, состоятельный. — Кудрин сдвинул шапку набекрень и гоголем посмотрел на Ольминского. — Приехал навестить непутевого брата, передал ему нижайший поклон от матушки и теперь в Иркутск... Иркутск для местного жителя то же, что Петербург для российского провинциала. Место злачное... Когда рядиться будем с ямщиком, нужно торговаться... В санях сибиряки возят шубы, пельмени, вещи... Вот в этот ящик и засунем дражайшую Марию Моисеевну.

— Меня?! В ящик?! — оторопела Эссен и с недоумением посмотрела на Кудрина.

— А куда прикажете?! — невозмутимо отозвался Кудрин. — Сани сибиряков созданы для побега. Каждый перегон верст двадцать... Там трактир... Отогреетесь, чайком побалуйтесь — и в путь... Может быть, повременим до весны?! А?

— Ну, подобного малодушия от вас не ожидала, — отрезала Эссен, уловив в голосе Кудрина просьбу. В уверенности Кудрина она черпала силы. И конечно, без Кудрина, без его ясной головы и золотого сердца она бы в путь нс пустилась. — До весны?! Так можно ждать и до окончания срока.

На лице Эссен неподдельный испуг. Ольминский и Кудрин рассмеялись.

— Где раздобыть ямщика, который бы закрыл глаза на столь необычную пассажирку в ящике?! — Ольминский вопросительно посмотрел на Кудрина. — Да и в трактирах язык не распускал бы...

— Очень трудное дело... Весьма щекотливое... — Кудрин, нахмурив лоб, бросил взгляд на Марию.

Они сидели на пустыре, грелись в скупых лучах сибирского солнца. Сидели уединенно, чтобы обсудить суть побега. Играла в свои нехитрые игры рыжая лайка. Небольшая. С хвостом колечком. И умными глазами. Она каталась на спине и нетерпеливо звала Марию домой, недовольная столь долгой отлучкой.

— Такой человек есть. Муж моей хозяйки — ямщик. Кстати, хозяйка замечательная женщина. Добрая. У нее заболел ребенок трахомой... Я врачевала, и, к счастью, успешно. С тех пор хозяйка считает себя в неоплатном долгу. Хозяйка уговорит мужа и риска не побоится. Превосходная она женщина...

Кудрин улыбнулся в пушистые усы — слава богу, и здесь, в Олекминске, Мария разыскала превосходного человека. И так везде. Как много прекрасных людей живет на свете у Марии!.. Широкое у нее сердце.

— Нужно думать о теплой одежде. Морозы в тайге до сорока градусов, птица стынет на лету, а молодая женщина пускается в путь в ящике! — Ольминский гневно стукнул суковатой палкой, с которой не расставался. — Труден, весьма труден будет путь... И неизвестно, чего в этом случае больше — безумия или разума... Риск благородное дело, но лучше бы в данном случае не рисковать...

...Бежали в кромешной тьме, боясь, чтобы не выкатился полный диск луны. Время считанное — луна выплывала на небо и заливала серебряным светом землю. В темноте и суетились у дома. Двигались осторожно, боясь потревожить собак. К счастью, собаки в Олекминске, как и в других городах, лаяли только на собак — люди их беспокоили в значительно меньшей степени.

Натянув на Эссен тулуп, Ольминский снял ушанку и, не обращая внимания на возражения, нахлобучил на ее голову. Так и стоял на ветру. Белый. С бородой, залепленной снегом. И плакал. Эссен была потрясена, увидев слезы у великана. Кудрин раздобыл барскую шубу с бобровым воротником, чем вызвал неодобрение ямщика, боявшегося нападения каторжников в тайге. «Золотопромышленник!» — многозначительно подтвердил Кудрин и поднял большой палец. Мария расцеловалась с хозяйкой, благословившей ее на дорогу, и с трудом залезла в ящик. Кудрин оставил ей щель для воздуха. Ямщик стеганул кнутом лошадей.

Загремели бубенчики, и сани понеслись. На ухабах подпрыгивали — женщину пребольно встряхивало. Она лежала на боку, свернувшись, и ощущала каждый толчок. Временами ящик касался земли, и тогда удары становились нестерпимыми. Мысли были самые невеселые. Хорошо, выехала... Дальше как? Дорога вилась по глухой тайге. Тут и каторжники могут ограбить, отобрать еду... Нет, Мария не верила, что люди, как и она, отверженные, способны обобрать товарища по несчастью. И все же... Хуже стражники, которые колесят по тракту в надежде разыскать беглых. Они опаснее каторжников... Значит, опять тюрьма. Суд... И ссылка в такую глухомань, что невымощенные улицы Олекминска покажутся Невским проспектом. И все же она довольна. Если есть один шанс из ста на благополучный исход, то и тогда следовало им воспользоваться. А значит, вперед и вперед... Хорошо бы вытянуть ноги. Тело ныло, словно ее распинали на колесе. «Почему на колесе?» — усмехнулась она. Ну и тряска на дорогах! И это при условии, когда тракт засыпан снегом. Что здесь делается при весенней распутице? Интересно, скоро ли будет трактир. Трактиры — земля обетованная, там горячая печь, чай, шанежки... Сколько она трясется по ухабам, ощущая каждый толчок? Трудно сказать. Скорее всего, вечность! Попыталась заснуть, но холод вызывал отчаянную дрожь, и сон не приходил. И вдруг сани остановились.

Мария услышала чей-то простуженный голос. Властный, сердитый. И затихла, боясь дышать, лишь сердце стучало громко.

— Кто такие?

— Золотопромышленник Винтер возвращается в Иркутск... — Кудрин заиграл голосом, напирая на басовитые ноты, и приветливо сказал: — Здравствуйте, господа... На дороге спокойно? Павел Ильич, иркутский генерал-губернатор, предупреждал меня, что в здешних местах небезопасно: и каторжники, и лихие люди. И все же я решил попытать счастья. Кстати, при мне рекомендательное письмо из губернии... Далеко ли до трактира?

Кудрин из саней не вышел. Говорил громко, уверенный, что ему обязаны оказывать содействие. Унтер, закутанный башлыком, смотрел на барина не без злости. «Рекомендательное письмо»... «Генерал-губернатор»... Ишь развалился, словно кот на перине. А тут гоняй по тракту да разыскивай злоумышленников, и каждый свою жизнь дорого продаст. Дома детишки скачут по лавкам — один другого меньше. Барин, знать, нализался хорошенько, коли словам генерал-губернатора верит: на дорогах-де небезопасно... Каторжники и разденут, и разуют, и последний кусок хлеба отберут... Нашел чему верить! В бобер нарядился, дурак, в дорогу... Купчина-то с мошной... Почто ему бобровая шапка? Одну сорвут — другую купит. Золотопромышленник...