Вера Морозова – Побег из Олекминска (страница 31)

— Стало известно, что у некого Доменова в сарае был оборудован склад нелегальных изданий преступного содержания... Обыск превзошел всякие результаты — помимо нелегальных изданий, были обнаружены и принадлежности типографии... Полтора пуда шрифта... Прокламации «К рабочим Урала» и «Первое мая»... Нелегальные брошюры... Письма... Особенное внимание вызвало письмо, подписанное «Машей» и содержавшее своеобразный инструктаж, адресованный к тем, кто работал в типографии. Разысканы были в старом колодце части разобранного типографского станка, в том числе валик, наборная касса... Все было тщательно смазано машинным маслом и убрано до лучших времен... Явно ко всему прикасалась профессиональная рука...

— Господа социал-демократы любительщиной в своих делах не отличаются! — сердито подтвердил подполковник и стал открыто рассматривать подследственную. — Почему взяли на подозрение Доменова?

В кабинете следователя ударили напольные часы. Бом-бом-бом... Конкин подождал, пока затихнет гул боя, и скрипучим голосом объяснил:

— При одном из обысков была найдена групповая фотография. На карточке был сфотографирован Доменов вместе с некой Анной Ивановной, следы которой попадались при обысках у лиц, принадлежавших к социал-демократии. Обыск производился по приказу из Санкт-Петербурга. Было высказано предположение: дело теснейшим образом связано с Петербургской социал-демократической организацией. — Конкин подобрался и, наклонив голову, продолжал: — Были также получены строжайшие указания приступить к выявлению поименно участников сей преступной организации...

Подполковник плохо слушал ротмистра Конкина. Он был во власти воспоминаний...

Небольшой полустанок близ Екатеринбурга, где по его приказу остановили поезд под номером пятый-бис... По агентурным донесениям явствовало, что в поезде следует опасная государственная преступница с транспортом нелегальной литературы для Петербурга. Было известно и о типографии, созданной около Екатеринбурга, и об исчезновении пуда шрифта из типографии местной газетенки, и о комитете Уральской социал-демократической партии. Делом верховодила некая Мария Эссен, она же Розенберг, под кличкой Анна Ивановна. Примет этой неуловимой особы фактически не было, кроме одной: особенно красива...

Подполковник вспомнил, как в третьем часу вошел в вагон первого класса. В купе спала дама. Положив на валик голову.

И вот красивая дама сидит перед ним в кабинете и оказывается Марией Эссен, известной в подполье под именем Анны Ивановны... От неожиданности подполковник плохо воспринимал происходившие события. Его раздражал и визгливый голос следователя Конкина, и его маленькая фигура, и некрасивое, злое лицо. На даму совестно, точнее, неприятно поднять глаза — разом рухнули понятия о доброте и порядочности, о красоте как выражении преимуществ дворянства. Интересно, испытывает ли стыд она? Или хотя бы неудобство... Зло обозвав себя гимназистом, подполковник отложил папку с делами.

Мария смотрела на подполковника и в душе проклинала столь неприятный случай. Нужно, чтобы произошла подобная встреча?! Господин случай шуточки шутит... Дважды она вынуждена переживать из-за этого треклятого подполковника Павла Ефимовича Маслова, такого респектабельного, что можно от тоски умереть. Как волновалась тогда в купе! Даже и сейчас неприятно вспомнить... Впрочем, почему судьба ей должна посылать следователей, ранее неизвестных?! Жизнь заключается в смене событий, которые и представить, а тем более предугадать невозможно. Придя к такому заключению, Мария успокоилась. Что?! Поживем — увидим...

— Ваше имя?! Фамилия?! — Подполковник Маслов, откашливаясь, задал первые вопросы.

— На вопросы отвечать отказываюсь. Без предъявления обвинительного заключения меня третий месяц держат в одиночном заключении, подвергают унижению мое человеческое достоинство. — Эссен гневно выпрямилась, и глаза ее сверкнули.

— Но обвинение, и весьма тяжкое, вам инкриминируется. — Подполковник Маслов старался подавить гнев, душивший его. Комедиантка... Комедиантка... Видите ли, ей не предъявили обвинения! Так возьмите да облегчите работу следствию добровольным и чистосердечным признанием... А то, видите ли, все отрицает. И сухо пояснил: — Вам предъявляется весьма серьезное обвинение: и в принадлежности к сообществу с целью насильственного ниспровержения существующего строя, и в организации тайной типографии, выпускавшей нелегальные издания преступного характера, и в распространении литературы столь же пагубного свойства... Вас ждет суровое и долгое наказание... Одумайтесь, Мария Моисеевна.

Мария удивленно приподняла брови: откуда столь точные сведения?!

— Кстати, мы совершили приятное совместное путешествие из Екатеринбурга. Безусловно, с вами? — Подполковник поймал насмешливые искры в глазах подследственной и рассердился: — Метаморфозе вашей можно позавидовать... И это убеждает в том, что вы значительно более испорчены, чем можно подумать на первый раз. Опасность вашего пребывания на воле следственные власти не могут преуменьшать. Мы затребуем ваше полицейское дело, узнаем всю вашу жизнь...

Мария смотрела синими глазами и улыбалась. Как обиделся господин подполковник за совместную поездочку! Тогда не признал крамольницы, а сегодня гневается. Престранный человек...

— Ваше поведение в тюрьме вызывает крайнее недоумение и неудовольствие. Попытка действием оскорбить официальное лицо заслуживает тяжелой кары. Да-с... И на отмену карцерного режима я санкцию не дам!

Следователь Конкин кивал головой в знак согласия с подполковником Масловым. Мария насмешливо улыбалась. Да, Конкин чувствовал себя героем. Можно сказать, из кожи вылез, доказывая верноподданнические чувства...

И Мария заметила с завидной невозмутимостью:

— Не считаю нужным давать ответы на вопросы, поскольку не признаю за государством, насквозь прогнившим, права судить меня... Идиллические воспоминания о совместной поездке меня заинтересовали — трогательные истории очень люблю. И с радостью буду ждать продолжения... Касательно моего вопиющего положения в тюрьме — я никаких реляций не подавала, ибо воспринимаю его в общей цепи бесправия и угнетения.

Мария выпрямилась и бросила презрительный взгляд на подполковника Маслова. Лицо порозовело от возмущения. Синие глаза потемнели. Она развернула плечи и выпрямила стан, приготовившись к отпору.

Следователь Конкин уныло чертил чертиков на бумаге. Да-с, с этой дамочкой мороки не оберешься. И подполковнику препозицию устроила, высмеяв преотвратным образом. Тоже нашел кому сантименты выкладывать... Ох уж этот народец!

— Что можете сказать о роли некого Кудрина в делах подпольной организации? Именно при его пособничестве печатались преступные издания в селе Верхние Караси, неподалеку от Екатеринбурга. Следствию известно значительно больше, чем вы думаете. Кудрин был тем лицом, которое отправляло вас в поездку на поезд пятый-бис. — Конкин блеснул фактами, почерпнутыми из донесений осведомителей, чтобы и подполковника поддержать, и дамочке дать острастку. — При вас имелся багаж, и не малый — шестьсот штук сборника «Пролетарская борьба». Может быть, сочтете нужным осветить этот вопрос — не ради себя, а ради Кудрина, человека благопристойного и ранее в подобных делах не замеченного. В противном случае отвечать по всей строгости закона будет Кудрин...

Следователь поймал одобрительный взгляд подполковника и нервно смял папиросу. Он был доволен собою.

Сволочи... Сволочи... Взывают к святому чувству товарищества, понимая его по-своему, думала в это время Эссен. Нет, тактика отмалчивания и отрицания единственно правильная. Следствию не давать никакой ниточки... Ни одного факта не признавать... В случае суда, которого явно не избежать, ибо фактов слишком много в руках этого негодяя, разоблачать преступное царское самодержавие...

Эссен задумчиво посмотрела на ротмистра Конкина, напоминавшего ей рассерженную птицу, и с завидным спокойствием сказала:

— На провокации не поддаюсь... Умею не поддаваться на гнусные инсинуации... Мне надоело пустопорожнее времяпрепровождение, и прошу отправить в камеру. — И, выпрямившись, добавила не без издевки: — Господин подполковник может посетить меня в камере, чтобы увидеть беззакония, творимые не без его благословения...

Следователь посмотрел на подполковника. Тот сидел насупленным... Не дамочка, а змея подколодная. И, поймав его взгляд, Конкин яростно нажал кнопку звонка:

— Увезти в тюрьму с сохранением прежнего карцерного режима...

Подполковник вмешался, стараясь сгладить впечатление от откровенного окрика Конкина. К несчастью, не понимает: каждый срыв, каждая промашка злоумышленницей расценивается как слабость, как отсутствие неоспоримых улик. Барышня не из тех, кто был бы напуган арестом. Тюремное заключение не будет для нее устрашением. И так сказать — привезли на допрос после девятидневного голодания и карцерного режима, а как собранна, какая ясная голова... Выросло какое-то удивительное поколение людей, готовых отрицать существующий миропорядок, людей образованных, с тонкой душевной организацией. И поэтому держать их в качестве врагов так опасно. Нужно найти нити к их сердцам... И он сказал: