В ходе обсуждения доклада Сергей Зенкин высказал сомнение в том, что названные расхождения с оригиналом в самом деле столь значимы; он, в частности, попросил докладчицу назвать другие случаи прозаических переводов поэтических цитат в литературно-критических статьях; однако в том-то и дело, что подобных случаев в статьях Пушкина нет: тех поэтов, которые ему нравились (например, Сент-Бёва), он цитировал в оригинале. Напротив, Андрей Немзер поддержал докладчицу и указал, что анализируемый перевод из Гюго следует вообще рассматривать не столько в ряду переводов, сколько в ряду памфлетов: примерно в той же манере Пушкин в антибулгаринских статьях пересказывал содержание романов Булгарина.
Доклад Екатерины Ляминой назывался «Еще об источниках пушкинского отрывка „Гости съезжались на дачу…“»[343]. Об обстоятельствах создания этого текста известно немного, даже дата его написания (1828–1830) определяется приблизительно, а композиция сохранившихся отрывков зависит от воли публикатора. Историки литературы не раз пытались объяснить, почему Пушкин не завершил этот набросок; докладчица предложила свою версию ответа: не завершил потому, что текст этот представляет собой целый резервуар различных тематических пластов и сюжетов. Некоторые из этих пластов и сюжетов нашли более полное развитие в других пушкинских произведениях: история «ветреной» и страстной молодой дамы продолжена в отрывке «На углу маленькой площади…», размышления о древнем русском дворянстве — в «Езерском», изображение светского общества — в сочинявшихся примерно в то же время последних главах «Евгения Онегина». Структурная гетерогенность анализируемого наброска очевидна, однако, сказала докладчица, одна из многочисленных составляющих этого сложного целого до сих пор не привлекала к себе специального внимания исследователей. Эту составляющую докладчица обозначила в самом общем виде как некоторые стереотипы европейской россики. К их числу принадлежит, в частности, изображение Невы и прелестей северной летней ночи, а также рассуждения о русских женщинах, их внешнем типе и темпераменте. Если для других фрагментов рассматриваемого текста можно указать — по крайней мере предположительно — реальные светские прототипы, то в данном случае прототипом, если можно так выразиться, становятся многочисленные тексты европейских путешественников (от Казановы до Жермены де Сталь); именно за них представительствует выведенный в тексте «путешествующий испанец», для которого реального прототипа не находится. Введение в текст общих мест россики расширяло контекст светской повести — но одновременно, по-видимому, делало проблематичным ее продолжение. Развивать все направления разом оказалось невозможно, пришлось выбирать, и те заготовки, где активно разрабатывались мотивы, пришедшие из россики, так и остались в черновиках.
В ходе обсуждения Андрей Немзер заступился за Пушкина, указав, что неверно утверждать, будто его многочисленные подступы к написанию повести из светской жизни так и остались безрезультатными; светскую повесть Пушкин создал, и получилось у него это очень даже неплохо; эта светская повесть называется «Пиковая дама»… Наталия Мазур, со своей стороны, предложила собственное объяснение того обстоятельства, что Пушкин не дописал отрывок «Гости съезжались на дачу…»: этот отрывок — проза, сделанная как поэзия, где за каждой репликой скрываются глубинные пласты (в частности, те, которые были указаны докладчицей); однако если в поэзии, например в «Евгении Онегине», Пушкин хорошо умел соблюдать баланс между «внешним» высказыванием и его глубинными смыслами, то проза на первых порах оказалась этими глубинными смыслами перегружена.
Сама Наталия Мазур как раз и занялась поиском глубинных смыслов, причем не только у Пушкина. Доклад ее назывался «„Найди д’Аламбера“: подтексты русских литературных полемик первой трети XIX века»[344]. Эпиграфом к докладу Мазур поставила известные слова М. Л. Гаспарова о том, что он считает себя не интеллигентом, а работником умственного труда. Доклад был посвящен именно такому работнику умственного труда, жившему в XVIII столетии, — Жану Лерону д’Аламберу, чью биографию докладчица изложила подробно и сочувственно, несколько раз подчеркнув, что жизненный путь ее героя (незаконнорожденного сына светской авантюристки, брошенного матерью и помещенного отцом в приемную семью честных ремесленников, в которой он и прожил до 50 лет) представляет собой готовый сценарий нравоучительной сентиментальной повести. Однако для русских литературных полемик важно было не столько происхождение д’Аламбера, сколько его взгляд на литературу, выразившийся наиболее четко в трактате «Опыт о сообществе литераторов и о сильных мира сего, о репутациях, меценатах и литературных вознаграждениях» (1753). Прежде чем перейти к поиску реминисценций из этого трактата в русских текстах первой трети XIX века, докладчица остановилась на русской рецепции творчества д’Аламбера в целом. Русские литераторы от Карамзина до Пушкина уважали д’Аламбера как человека острого ума. Позднейшие исследователи поверили им, так сказать, на слово и не искали следов конкретного усвоения даламберовских мыслей и мотивов в произведениях русских авторов. Докладчица решила заполнить эту лакуну. В «Опыте» д’Аламбер размышляет о причинах упадка литературы и называет среди них такие факторы, как поверхностная образованность сильных мира сего, пристрастие литераторов к подачкам и «драки» из‐за них, порча литературного языка под влиянием языка салонов. С другой стороны, источник расцвета литературы д’Аламбер видит (вслед за такими древними предшественниками, как Тацит с диалогом «Об ораторах» и псевдо-Лонгин с трактатом «О возвышенном») в связях красноречия со свободой; он даже выдвигает в качестве лозунга триаду: liberté—vérité—pauvreté (свобода — истина — бедность), что и позволило американскому историку Р. Дарнтону назвать его «Опыт» «Декларацией независимости ученых». Наконец, д’Аламбер размышляет о способах создания нового, неиспорченного литературного языка, который писатель должен «угадывать», избегая прямого подражания светскому наречию. Отголоски — прямые или «с точностью до наоборот» — этих идей д’Аламбера докладчица отыскала в статье Карамзина «Отчего в России так мало авторских талантов?» (1802), в статье А. А. Бестужева «Взгляд на русскую словесность в течение 1824 и начале 1825 годов» и эпистолярных откликах на нее Пушкина, в пушкинской фразе о том, что «французская словесность родилась в передней и далее гостиной не доходила», в стихотворении Пушкина «Поэту» и его письме к Вяземскому от 2 января 1822 года, где Пушкин изумляется тому, что адресат его «мог сойти в арену», то есть начать публичную полемику с Каченовским, и наконец, в эпиграммах Баратынского «Войной журнальною бесчестит без причины…» и «Что пользы вам от шумных ваших прений?» (в этих последних даламберовские подтексты также имеют непосредственное отношение к проблематике «схождения в арену» с литературными противниками иного, более низкого социального происхождения и к вопросу о взаимодействии дворянского и литературного кодексов чести). Слова «Найди д’Аламбера» из заглавия доклада Мазур адресовала своим слушателям, пояснив, что предлагает искать следы его присутствия в русских текстах точно так же, как издатели детских иллюстрированных журналов советского времени предлагали своим юным читателям найти на «загадочной картинке» охотника и/или зайца (соответствующая картинка была показана на экране). Однако если в одном случае публика справилась с заданием довольно быстро и отыскала для предъявленной цитаты из д’Аламбера аналог в пушкинских словах «Ты сам свой высший суд», то в других случаях находить д’Аламбера пришлось самой докладчице.
В ходе обсуждения самый простой, но в то же время и самый актуальный вопрос задал Олег Лекманов; он поинтересовался, отчего же в рассмотренных эпизодах литературной полемики имя д’Аламбера — по мнению докладчицы, столь важное для спорящих — ни разу не было упомянуто впрямую. Ответом послужило указание на сложные обстоятельства, в которых Пушкин и Бестужев вели свой эпистолярный спор: ссыльный Пушкин не знал о тайной политической деятельности издателей «Полярной звезды», а Бестужев и Рылеев не могли прямо об этом сказать, отсюда многочисленные умолчания в переписке. В дискуссии был также затронут вопрос о том, насколько теоретические построения д’Аламбера относительно независимости литератора соответствовали реальному поведению французских литераторов-разночинцев в салонах аристократических покровителей (проблема, поставленная недавно французским историком Антуаном Лильти, чьи выводы не слишком лестны для просветителей и, любопытным образом, возвращают нас к пушкинским размышлениям относительно «передней» как места рождения французской словесности).
Алина Бодрова в докладе «„Наш приятель Пушкин Лёв…“: к истории одного куплетного мотива» предложила развернутый комментарий к двум шуточным куплетам, сочиненным Дельвигом и Баратынским[345]. Собственно, куплетов этих приятели-поэты сочинили, по-видимому, гораздо больше, однако целиком до нас дошли только два из них. Один посвящен младшему брату великого поэта: «Наш приятель Пушкин Лёв / Не лишен рассудка: / И с шампанским жирный плов, / И с груздями утка / Нам докажут лучше слов, / Что он более здоров / Силою желудка». Герой второго — поэт Ф. Н. Глинка: «Федор Глинка молодец, / Псалмы сочиняет, / Его хвалит Бог-отец, / Бог-сын потакает, / Дух святой, известный лжец, / Говорит, что он певец… / Болтает, болтает». Докладчица сначала описала историю публикации этих текстов, авторство которых и их принадлежность к единой серии куплетов стали очевидными лишь после того, как были опубликованы (1912–1913) воспоминания двоюродного брата Дельвига Андрея Ивановича, а также стало известно авторитетное свидетельство на этот счет С. А. Соболевского. После этого докладчица перешла к разговору о том «голосе», на который были написаны эти куплеты; оттолкнувшись от наблюдения Б. В. Томашевского (он единственный из всех исследователей указал, что «голосом» этим стала «старинная французская песенка La bonne aventure»), Бодрова занялась восстановлением семантического ореола этой куплетной строфы. Выяснилось, что у песенки долгая история, восходящая к XVI веку (сочинение ее приписывается отцу короля Генриха IV!), что Мольер в «Мизантропе» вкладывает ее в уста Альцеста как песню, отличающуюся «живой страстью», что к XVIII веку репутация песни изменилась, ибо ее освоила галантная поэзия и она стала непременной принадлежностью едва ли не всех французских комических опер и водевилей, а до Дельвига дошла через посредство Беранже, которого русский поэт высоко ценил и неоднократно переводил. Докладчица указала и ту разновидность «гривуазных куплетов», на которую могли ориентироваться Дельвиг с Баратынским, когда сочиняли ироническую похвалу «молодцу» Федору Глинке: таких же иронических похвал удостоились философы-энциклопедисты в написанных накануне французской революции все на тот же «голос» куплетах под названием «Пророчество Тюрго» («Prophétie Тurgotine»). Наконец, докладчица напомнила, что Дельвиг с Баратынским были не единственными русскими поэтами, которые сочиняли шуточные стихи на этот «голос»; аналогичные сочинения есть и у Жуковского, автора «греческой баллады» «Елена Ивановна, или Дружба, нетерпение и капуста» и куплетов «Похождения, или Поход первого апреля» («Жил-был в свете Букильон…») — в последнем стихотворении для французского припева «О gué» найден остроумный паронимический аналог, почерпнутый из цыганских романсов: «Ай, жги!» В финале доклада Бодрова продемонстрировала слушателям последний, современный этап бытования «старинной песенки»; теперь она стала детской, и именно этот ее вариант прозвучал на конференции.
