Докладом Ильи Герасимова закончилось первое, пленарное заседание, и ловцы ошибок разделились на два «потока». В первый день параллельно заседали литературоведы и лингвисты, во второй — литературоведы и фольклористы, а в третий все вновь соединились в рамках пленарного заседания. Поскольку присутствовать одновременно в двух местах «летописцу» не дано, в дальнейшем я буду резюмировать лишь содержание тех (литературоведческих) докладов, которые я слышала. Что же касается остальных выступлений, которые мне, к величайшему моему сожалению, услышать не удалось, я вынуждена ограничиться здесь перечислением их названий. Итак, программа лингвистического заседания включала в себя следующие выступления:
Нина Брагинская (Москва), «PATHEMATA — MATHEMATA, или Как исправление одной буквы породило множество теорий»; Николай Гринцер (Москва), «В чем смысл „трагической ошибки“»; Лешек Мариуш Крушински (Люблин), «Современные польские интерпретации политической философии Аристотеля»; Елена Сморгунова (Москва), «О „вынужденных“ и „невынужденных“ ошибках в русских переводах библейских книг»; Елена Падучева (Москва), «Наблюдатель, Субъект сознания, Творец»; Маргарита де Микеле (Падуя), «Qui pro quo, или Семиотика перевода»; Максим Кронгауз (Москва), «Арфагрофичискайа ашипка каг знаг».
А вот что предложили вниманию своей аудитории фолькористы (которые, кстати, обещают напечатать отчет о своих заседаниях в одном из ближайших номеров журнала «Живая старина»[176]):
Сергей Неклюдов (Москва), «Понять и осмыслить (к проблеме „ослышек“ и лексических искажений в устной традиции)»; Александра Архипова и Михаил Мельниченко (Москва), «Услышь и передай дальше: рождение анекдота из семиотической ошибки (1920–1950‐е годы)»; Марина Гистер (Москва), «Почему сгорбился прекрасный королевич Гондла: ошибка природы или ошибка исследователя?»; Елена Жигарина (Москва — Ульяновск), «Авторские переделки афоризмов и пословиц»; Альберт Байбурин (Санкт-Петербург), «Ошибки идентификации (обознаться, перепутать и др.)»; Мария Ахметова (Москва), «Розыгрыш в традициях субкультур: сценарии и прагматика (из железнодорожного быта)»; Артем Козьмин (Москва), «Почему аборигены съели Кука?»; Александр Панченко (Санкт-Петербург), «Псевдонаука и современная религиозная культура»; Андрей Топорков (Москва), «Между докторской степенью и психиатрическим диагнозом (о некоторых неомифологических разысканиях в современной фольклористике)».
Что же касается историков литературы, то их первое «самостоятельное» заседание началось с доклада Сергея Савинкова (Воронеж) «Лилит и Ева в русской литературе начала XX века: логика подмены»[177]. Строго говоря, Лилит прежде всего — персонаж еврейской демонологии, однако в литературе Серебряного века Лилит выступает не в роли безобразного демона, а как первая жена Адама, предшественница Евы и ее антипод. Лилит противопоставляется Еве как мечта — действительности, как незавершенное — завершенному, как сослагательное, непрочное и недолговечное — реальному и длительному, как ночное и лунное — дневному и солнечному. От Ф. Сологуба до А. Н. Толстого («Аэлита») и В. В. Набокова («Лолита») русские писатели вновь и вновь выводят в паре героиню, в которой угадывается Ева, и героиню, которая отождествляется с Лилит, причем предпочтение отдают неизменно этой последней. Впрочем, выбор не всегда прост, и зачастую именно метания героя между двумя женами, профанной и сакральной, которые тянут его в разные стороны, и становятся основой сюжетных коллизий.
Если Савинков вел речь о литературе Серебряного века, то Илона Светликова (Санкт-Петербург) посвятила свой доклад «Кант-семит и Кант-ариец (к теме провокации в „Петербурге“ Андрея Белого)»[178] не только и не столько литературе этой эпохи, сколько ее соотношению с тогдашней философией. Речь шла о том, как и почему Андрей Белый из ярого кантианца превратился в столь же ярого антикантианца и каким образом в его творчестве интерес к кантианству сочетается с не менее живым интересом к восточной, прежде всего индийской, философии. На основе круга чтения писателя докладчица восстановила ту — весьма длинную — традицию, в рамках которой кантианские и древнеиндийские представления сближаются, если не отождествляются друг с другом (у истоков этой традиции стоит автор французского перевода «Упанишад», вышедшего в 1801 году, Анкетиль-Дюперрон). Вначале Андрей Белый хранит верность этим представлениям, однако после 1912 года в его творчестве появляются выпады против Канта и «восточной ерунды», причем очень скоро выясняется, что это вовсе не ерунда, а нечто грозящее гибелью всему арийскому миру. Причина этой неприязни к Канту — в юдофобии, возникшей у Андрея Белого в эти годы (не в последнюю очередь под влиянием Э. Метнера). На Белого огромное впечатление произвела история Азефа — семита-провокатора, который под видом борьбы за свободу (то есть, по убеждению антисемитских наставников Белого, деятельности сугубо арийской) насаждал рабство (характерное, опять-таки по мнению этих наставников, в первую очередь для семитского мира). И если раньше Белый верил тем авторам, которые утверждали, что в лице Канта арийский дух наконец освободился от семитических признаков и благодаря этому родилась настоящая арийская философия (не менее арийская, чем веданта), то теперь он Канту в этом решительно отказывает. Кантианцев он теперь воспринимает как своеобразных Азефов от философии, которые лишь притворяются арийцами, а на самом деле под видом арийских учений распространяют безбытийную семитскую философию. Именно с учетом всего этого контекста следует воспринимать кантианство главного героя романа «Петербург» Николая Аполлоновича Аблеухова и восточный колорит, в котором оно представлено в романе.
Семиты, антисемитизм и провокация — все эти темы, хотя и применительно к совсем иному персонажу, вновь возникли в следующем докладе. Лев Аронов (Москва) и Хенрик Баран (Олбани) назвали его «Мистификация как образ жизни: судьба княгини Екатерины Радзивилл»[179]. Докладчики занимаются судьбой этой женщины в рамках большой работы о «Протоколах сионских мудрецов» и их рецепции в России и на Западе, однако княгиня Екатерина Радзивилл (урожд. Ржевуская; 1858–1941) — по определению докладчиков, то ли Мюнхгаузен в юбке, то ли предтеча постмодернизма в политике — заслуживает внимания и сама по себе, причем по многим причинам. Она известна как: 1) одаренный журналист (не случайно ей приписывались статьи о великосветском обществе Берлина и Петербурга, которые публиковались по-французски под псевдонимом Поль Василий); 2) участница скандального судебного разбирательства в Кейптауне в 1902 году, в результате которого ее за подделку подписей миллионера Сесила Родса на ценных бумагах приговорили к двум годам тюрьмы; 3) сочинительница поддельных писем своей тетки Эвелины Ганской, урожденной Ржевуской, к своему отцу графу Адаму Ржевускому (письма эти содержали массу сведений о Бальзаке — возлюбленном, а затем муже Эвелины) и, наконец, 4) свидетельница, объявившая в 1921 году в США (где она жила с 1917 года), что печально знаменитые «Протоколы» сфабрикованы российской охранкой. Статью на эту тему она желала опубликовать в «Нью-Йорк таймс», однако там из‐за сомнительного прошлого сочинительницы иметь с ней дела не захотели, и пришлось ограничиться скромным еврейским еженедельником. Впрочем, возмущение княгини Радзивилл «Протоколами» вряд ли было искренним, и не только потому, что незадолго до публикации своей разоблачительной статьи она клеймила евреев как губителей России. Дело в том, что княгиня Радзивилл сама была, можно сказать, воплощенной мистификацией и провокацией: в Лондоне ее знали как женщину, которая в 1900 году в отеле «Карлтон» подняла шум по поводу якобы украденных у нее драгоценностей, а потом оказалось, что никаких драгоценностей не было и в помине; французские власти разыскивали ее за продажу картины Буше «Маркиза де Помпадур» (княгиня приобрела копию этой картины за 6 тысяч франков, а затем, выдав ее за оригинал, продала за 63 тысячи); наконец, в 1938 году, в 80 лет (!), она опубликовала в Америке интервью, которое якобы взяла в Кремле у Сталина, и тем самым поставила себя в один ряд с теми, кто таких бесед действительно удостоился: Бернардом Шоу и Гербертом Уэллсом, Анри Барбюсом и Лионом Фейхтвангером. Кстати, и тот факт, что эта женщина до самой смерти продолжала именовать себя княгиней Радзивилл, тоже следует приписать исключительно ее умению ловко врать: в 1911 году она овдовела, в 1912 году вышла замуж вторично за немца Кольба и, следовательно, утратила право на титул, которым она, однако, продолжала пользоваться.
Инна Булкина (Киев — Тарту) назвала свой доклад «Между историей и баснословием: „Владимир перед Рогнедой“ А. Лосенко»[180]. На примере картины Антона Лосенко (выставленной в 1770 году), с привлечением узкого контекста (дело, хранящееся в архиве Академии художеств и содержащее оригинальное изложение сюжета автором картины) и контекста широкого (трактовка сюжетов из русской истории вообще и старокиевской темы в частности) докладчица показала, как историческая тема (личность киевского князя Владимира) обретает с легкой руки Лосенко баснословный (мифологический, сказочный) колорит: Владимир предстает галантным кавалером и любовником, и этот его облик постепенно начинает доминировать в последующей традиции почти у всех авторов. Исключение составляет едва ли не один Рылеев, который в пятой «Думе» пытается отклониться от галантно-баснословного рыцарского канона в изображении Владимира. В XVIII веке история и баснословие (мифология) не были взаимоисключающими, но впоследствии им все труднее становилось примириться в составе одного произведения. Поэтому, когда М. Н. Загоскин в «Аскольдовой могиле» попытался соединить баснословную традицию с вальтер-скоттовским историческим сюжетом, это показалось современникам смешным анахронизмом.
