Вера Корсунская – Три великих жизни [сборник 1968] (страница 99)

Стал ли Чарлз верующим теперь, в Кембридже, готовясь быть пастором? Пришел сюда он равнодушным к вопросам веры, но здесь, в атмосфере, насквозь пропитанной богословием, не укрепилось ли его решение стать священником?

Нет, наоборот! Его товарищ по Кембриджу, Герберт, рассказывает, как однажды между ним и Чарлзом зашел разговор о предстоящей им профессии: «Дарвин спрашивал меня, мог ли бы я ответить утвердительно на обращенный к посвящаемому вопрос епископа: „Верите ли вы, что вы внутренне подвигнуты святым духом“… и т. д., и когда я ответил, что не мог бы, он сказал: „Я также не мог бы, и поэтому я не могу сделаться духовным“».

Дарвин, еще в детские годы любивший собирать жуков, сблизился с группой студентов, увлекавшихся энтомологией. Обладая великолепной памятью, он поразительно точно знал свои коллекции и не упускал ни одного жука, которого до этого еще не было у него. Правда, Дарвин их не изучал, не анатомировал, а только собирал. Все кембриджские жуки имели своих представителей в его коробках, каждый под своим номером и названием, о чем Дарвин очень заботился.

Безудержная страсть к собиранию жуков привела его однажды к комическому положению. Содрал он кору со старого дерева, в надежде обнаружить что-нибудь интересное. И действительно, тотчас заметил двух редких жуков. Схватил одного из них левой рукой, другого — правой и вдруг увидел третьего, не менее замечательного. Не думая, Дарвин в одно мгновение сунул тогда жука, который был в правой руке, себе в рот.

«Но, о ужас! тот выпустил едкую жидкость, которая обожгла мне язык, — рассказывает Дарвин, — так что я должен был выплюнуть его, причем, конечно, потерял его так же, как и третьего».

Дело коллекционера трудное и очень сложное, если он хочет богатого сбора. Здесь нельзя довольствоваться старыми, известными приемами ловли насекомых.

Вероятно, многие в Крайстс Колледже удивлялись, когда слуга приносил Дарвину, по его заказу, мешки: одни — наполненные мхом, снятым со старых деревьев, другие — сором, сметенным со дна барок, в которых возят тростник.

Какую надобность может иметь в этих грязных мешках мистер Дарвин?

А он в волнении погружался в рассматривание содержимого мешков и никогда не обманывался в своих ожиданиях: несколько редких насекомых прибавлялось к его богатствам.

До глубокой старости мысленно видел перед собой Дарвин столбы, старые деревья и обрывы, где ему когда-то удавалось совершать прекрасные находки, видел так ясно, как будто это было только вчера…

Поймать редкого жука нелегко, но ведь это еще не все: надо уметь сохранить его как живого на долгие годы. Чарлз добился совершенства и в этом деле.

Жуки сидели на булавочках такими, как если бы они опустились на них, чтобы отдохнуть.

…Прошли многие, многие годы, кембриджский студент стал всемирно известным ученым, но в памяти его хранились воспоминания о той гордости, с которой им были прочитаны в одной научной книге магические слова: «Пойман Ч. Дарвином, эсквайром».

«Никогда ни один поэт не испытывал при виде первого своего напечатанного стихотворения большего восторга, чем я…» Эти слова казались такими значительными, даже что-то величественное звучало в них, их было вполне достаточно для славы любого человека, — думал будущий «пастор».

Нашлись у Дарвина также друзья, занимавшиеся геологией и археологией.

Общество серьезных молодых людей, любивших науку и со страстью занимавшихся ею, как нельзя лучше подходило к Дарвину, уже в школьные годы интересовавшемуся природой.

Ум, способности, умение самостоятельно работать, наблюдать, пользоваться техническими приемами при своих занятиях, наконец, известный запас знаний и постоянный глубокий интерес к науке выделяли Дарвина и некоторых его друзей из общей массы студентов-сверстников.

Молодые люди с такими данными не могли остаться незамеченными со стороны крупных ученых, читавших различные университетские курсы.

«Вспоминая прошлое, — говорит Дарвин, — я прихожу к заключению, что, должно быть, было что-то во мне, что несколько возвышало меня над общим уровнем молодежи, иначе все эти люди, которые были намного старше меня и по возрасту и по академическому положению, вряд ли пожелали бы встречаться со мною». Так размышлял старый мудрый человек, вглядываясь в то, что осталось далеко позади… В годы же студенчества он совсем не считал себя выше товарищей, и когда один из них заметил ему, что он станет в будущем членом Королевского общества, [30] Чарлз отнесся к этому предсказанию как к абсурдному.

Что привлекало к Дарвину его высоких друзей, которыми вскоре стали несколько профессоров колледжа? Вероятно, искреннее и пылкое увлечение наукой. Может быть, в этом живом и крепком юноше, всегда страстно поглощенном какой-то своей бившей у него ключом деятельностью, ученый узнавал себя самого в молодости, когда и в нем кипела жажда к открытию мира, к познанию окружающего, и он всматривался в него широко открытыми глазами…

Чарлз Дарвин знакомится с одним молодым ученым, профессором Генсло. Сколько юноша уже слышал о нем от брата и других студентов. Он ждал этой встречи с душевным волнением, благоговея перед тем, о ком студенты говорили: «Он знает все». Все!

Генсло превосходно знал многие отрасли естествознания и великолепно читал лекции. В мрачных средневековых аудиториях впервые студентам были предложены живые цветки для изучения.

До Генсло под этими сводами о растениях только монотонно рассказывалось нескольким дремлющим студентам, хотя стоило подойти к окну — и можно было увидеть липы, дубы, плющ, взбегавший по стене.

Практические занятия по ботанике и демонстрации живых растений на лекциях, которые ввел Генсло, явились большим новшеством.

Знаток местной флоры, он уводил студентов в окрестности Кембриджа и с такой душой говорил о растениях и насекомых, что эти экскурсии были чарующими для всех участников. Совершались они пешком, в экипажах и на лодках.

Генсло показывал студентам одно и то же растение в разных местах обитания и подчеркивал, как оно изменяется. Вслед за своим мягким, добрым и деликатным руководителем Дарвин и его товарищи тщательно изучали флору Кембриджа.

Сердце профессора было открыто для каждого студента. Многие из его учеников стали учеными, преподавателями, видными деятелями Великобритании. И все они с любовью и уважением называли имя Генсло.

У себя дома раз в неделю гостеприимный Генсло собирал интересующихся наукой.

Дарвин получил приглашение на эти вечера и стал постоянным посетителем Генсло.

«Ничего не могло быть проще, сердечнее и беспритязательнее его обращения с молодыми натуралистами. Я вскоре подружился с ним, — рассказывает Дарвин, — так как он обладал даром внушать доверие молодым людям, хотя все мы питали боязливое почтение к его знаниям… Он обладал большими сведениями в ботанике, химии, минералогии и энтомологии. Его главный талант состоял в искусстве выводить заключения из продолжительных детальных наблюдений».

Такой человек, как Генсло, не мог пройти мимо Дарвина. Они сблизились и подружились.

Дарвин сопровождал Генсло в его дальних прогулках.

Длительные беседы под открытым небом, книга природы, которую юноша читал под руководством своего изумительного наставника, сыграли большую роль в воспитании и образовании Дарвина.

Генсло был очень религиозным человеком и всюду в природе видел руку творца. Но это не могло послужить в то время яблоком раздора между ним и его учеником.

На вечерах у Генсло Дарвин встречал многих высокообразованных и ученых людей. Беседы их между собой о различных серьезных научных вопросах доставляли молодому человеку огромное удовольствие.

Как и в Эдинбурге, в Кембридже Дарвин много читал. Большое впечатление произвела на него поэма Мильтона, питомца того же Крайсте Колледжа, «Потерянный рай». Эту книгу он потом взял с собой в путешествие.

Мильтон глубоко верил в то, что органический мир создан творцом, и он воспел в ярких стихах творение мира, как оно излагается в библии. Дарвина покорила красота и мощь стихов Мильтона.

Прочитал он в эти годы некоторые книги и по естествознанию.

Самое сильное впечатление произвела на него книга Гумбольдта — «Описание путешествия в Южную Америку».

Страстное желание побывать в дальних странах соединялось теперь с желанием самому послужить науке. Впервые Дарвин стал думать о том, что он должен и может, пусть своими скромными силами, «хоть сколько-нибудь содействовать возведению величественного здания естествознания».

Тенериф с его чудесами, описанными Гумбольдтом, — вот куда надо поехать!

Кое-кто из друзей поддерживал его в этом желании, изъявив согласие принять участие в путешествии, но, вероятно, не очень серьезно. Сам же Дарвин буквально рвался к путешествию.

И Дарвин начал изучать испанский язык. В то же время он искал способы, которыми можно было разузнать, какие суда заходят на Тенериф.

Последние полгода пребывания в университете Дарвин, по совету Генсло, стал усиленно заниматься геологией. Какой она оказалась интересной! Дарвин вспоминает потом, что он работал «как тигр», составляя на каникулах геологическую карту окрестностей Шрусбери.

Благодаря хлопотам того же Генсло летом 1831 года Дарвин знакомится со знаменитым геологом Седжвиком и получает разрешение сопровождать его в геологической экскурсии по Северному Уэльсу.