Вера Корсунская – Три великих жизни [сборник 1968] (страница 98)

Каждая коллегия, или колледж, была самостоятельной экономической единицей. Она имела свое хозяйство, земли, капиталы в банке, управление.

Величественные и угрюмые здания коллегий, узкие, высокие и живописные окна, башни и шпили, высокие каменные ограды, массивные ворота, украшенные статуей основателя, — от всего веяло мрачным средневековьем.

Всюду замечательные памятники готического стиля XV века.

Здания коллегий располагались обычно четырехугольником, внутри которого имелись обширные дворы с пышной зеленью.

По небольшой речке Кем с переброшенными через нее затейливыми мостиками медленно плыли длинные плоскодонные лодки, управляемые шестами.

Много тенистых парков; обилие зеленых лужаек.

Слава Кембриджа — его библиотеки. В них хранятся редчайшие книги и рукописи.

Теперь в Кембриджском университете насчитывается двадцать три колледжа.

Имеются многочисленные аудитории, лаборатории, клубы, читальные залы.

Но по-прежнему дыхание старины ощущается на каждом шагу.

Во времена Дарвина оно было еще сильнее.

Каждый вступающий в университет произносил присягу, написанную на латинском языке, после чего канцлер, глава профессорской корпорации, торжественно объявлял ему по-латыни, что тот занесен в список, и вручал книжку «Университетских правил».

Правила также были написаны на латинском языке. «Так как первое украшение образованного человека скромность и чистота нравов, то мы определяем, чтобы все низшие вели себя относительно высших почтительно и покорно…» Нарушающий это правило подвергается наказанию.

«Воспрещается студентам вводить в университет какую-нибудь новую или необыкновенную моду в одежде, предписывается быть скромными в убранстве голов, не завивать локонов и не носить длинных волос. Воспрещается водить знакомство с городскими и принимать участие в их банкетах. С особенной строгостью запрещается входить в табачные лавки. Самострелы и другие орудия стрельбы находятся под строгим запрещением, но обыкновенный лук со стрелами позволяется брать в руки для честной забавы».

Студенты жили в специально предназначенных зданиях.

Богатый и знатный студент занимал целый ряд роскошно убранных комнат. Он содержал слуг, лошадей. Бедные студенты жили в небольших мрачных комнатах, расположенных одна подле другой длинными рядами.

К часу обеда по узким крутым лестницам поднимались все обитатели колледжа, собираясь в общую трапезную, большой обеденный зал.

В зале со сводчатым потолком, стенами, обшитыми почерневшим от времени дубом, и стрельчатыми окнами из цветного стекла накрывались столы. Со стен смотрели портреты многих поколений прежних обитателей колледжа — деканов, прославившихся питомцев и знаменитых ученых. На окнах изображены гербы их.

Обедали все вместе, но за различными столами.

За главным, устроенным на возвышении, столом обедали декан и наиболее почетные члены колледжа. За другими столами — студенты, разделяясь в зависимости от богатства родителей. Долгое время самые бедные студенты не могли обедать в одно время со всеми. Они получали остатки обеда с «высокого стола».

В университете, храме науки, бедные студенты чувствовали огромную разницу между собою и богатыми товарищами по учению.

В Кембриджский университет, как и в другой старейший университет Англии — Оксфордский, — поступали главным образом сыновья знатных людей, во всяком случае богатых. Многие родители отправляли туда сына с наставлением, что он должен подружиться со знатными товарищами. «Прислуживание, страсть к комфортабельной обстановке и роскошной жизни, — говорит один английский ученый, — вот пороки наших университетов, наиболее распространенные и наиболее постыдные».

Но что за крайний стол у самой двери?

Это стол новичков. Один из них живо рассказывает что-то соседу. Тот молчит. Новичок задает вопрос. Сосед поднимает глаза и пристально смотрит на задавшего вопрос. Тот повторяет его. Молчание… Сосед молча продолжает есть. Он глухой? Нет, но по правилам, здесь существующим, новичок не имеет права заговорить первым.

Ему дан урок соблюдения этикета. Позднее он даст его в свою очередь.

Много было здесь таких обычаев, которые чтились как закон.

Обед проходил в торжественной и суровой тишине.

Также в обязательном порядке собирались студенты на богослужения, которые обычно совершали профессора. Это чаще всего были духовные лица.

Чарлз Дарвин должен был бы по семейной традиции поступить в Джонс Колледж, где учился его дед. Но уж очень длинно и утомительно шли там церковные службы, уклониться от которых считалось невозможным.

В Крайстс Колледже были облегченные порядки.

Большую роль играли в колледжах так называемые туторы, репетиторы-наставники. Главная обязанность их состояла в подготовке своей группы студентов к экзаменам. Лекции профессоров, даже самых лучших, студенты посещали мало, потому что туторы разъясняли им как раз то, что нужно к экзаменам.

Дарвину повезло: его тутор, мистер Шау, любил конские скачки, высоко ценимые всеми студентами, и поэтому не противодействовал им в проявлении этой склонности. Дарвин, любивший верховую езду, увлекся конным спортом, охотно изучал приемы, которыми коннозаводчики получали ценнейшие породы лошадей, посещал скачки и знал родословные многих знаменитых лошадей.

Начальство одобрительно относилось к состоятельному, веселому, почтительному студенту, занимавшему отдельное помещение и вовремя сдававшему экзамены. А Чарлз без особого труда подчинялся университетским правилам и постановлениям, а также неписаным традициям колледжа.

Тот, что гуляет с Генсло!

Под влиянием некоторых из своих друзей Дарвин полюбил живопись и гравюру. Часами простаивал он в галерее Кембриджа перед картинами… Хранитель музея рассказывал ему о мастерах-художниках. И позднее, в Лондоне, Дарвин часто посещал Национальную галерею, наслаждаясь прекрасными произведениями искусства.

Одного своего приятеля Дарвин все пытался сделать жуковедом. Это ему не удалось. Зато тот вовлек Чарлза в музыкальный кружок.

Наслаждение музыкой он считал наслаждением высшего порядка. Когда, путешествуя, Дарвин поднимался на Кордильеры, то, восхищенный дикими красотами их, он воскликнул: «Кому не суждено созерцать природу во всем ее величии, тот пусть вообразит себя в концерте, где исполняется образцовое произведение образцовым оркестром…»

Дарвин часто подсмеивался над собой, утверждая, что он не обладает никаким музыкальным слухом.

«Мои музыкальные друзья, — рассказывает он, — вскоре подметили это и очень потешались, делая мне иногда экзамен, состоявший в том, что я должен был угадывать знакомые мне мотивы, когда их играли быстрее или медленнее, чем следовало. „God save the King“ [29] при таком исполнении являлся для меня неразрешимой загадкой. Был еще один человек с таким же дурным слухом, как у меня, и, странно сказать, он немного наигрывал на флейте. Однажды, к великому моему торжеству, я победил его на одном из этих экзаменов».

Дарвина часто видели гуляющим около церкви при Кинг Колледже. Там был прекрасный хор, который он слушал в таком экстазе, что дрожь пробегала у него по спине.

Иногда он наслаждался звуками песнопений во время репетиций хора, даже приглашал певчих к себе на дом, чтобы получить высокое удовольствие от их пения.

С годами эти склонности к искусству ослабевали и вытеснялись одной-единственной — к науке.

Однако воспоминания о прежних наслаждениях произведениями искусства остались у Дарвина до глубокой старости и вызывали сожаление о том, что они утрачены.

Что касается академических занятий, то можно прямо сказать, что ими Чарлз Дарвин, как и в Эдинбурге, совсем не обременял себя. И слова его о том, что «три года, проведенные в Кембридже, были так же потеряны мною, как и годы, проведенные в Эдинбурге и в школе», которые он часто повторял, в этом смысле справедливы.

Каждый экзамен по-прежнему оставался для него трудным делом. В письмах того времени Дарвин говорил о них, как о чем-то ужасном, а одному из своих друзей, Фоксу, он писал: «Я выдержал экзамен! Выдержал! Выдержал! Выдержал! Я готов исписать целый лист этим великолепным словом…»

Дарвин пытался изучить математику, но никак не мог возбудить в себе интерес к алгебре. Мнимые величины и бином Ньютона оказались для него выше всех горных и научных высот, которые он потом преодолевал. А вот геометрия ему по-прежнему нравилась за логичность доказательств.

Зачитывался Дарвин книгой Пейли «Естественная теология».

По существу, это была первая и единственная прочитанная им в студенческие годы книга, систематически излагавшая курс биологии.

Но какой курс!

В нем автор на ярких фактах из зоологии, ботаники, анатомии человека и сравнительной анатомии старался доказать, как много целесообразного в жизни и строении живых организмов, потому что все они созданы творцом по заранее обдуманному плану в полном соответствии со средой, в какой он назначил им обитать.

Книги Пейли долгое время были основными учебниками в английских университетах.

Читая богословские книги, Дарвин не особенно останавливался на содержании их. Его больше интересовало другое: логичность рассуждений, стройная цепь выводов и посылок к ним.

Логика Евклида и богословских книг доставляла Дарвину истинное наслаждение. «Тщательное изучение этих книг, без попытки задалбливания их содержания, составляло, как мне тогда казалось и как я до сих пор убежден, все, что только я вынес полезного из всех моих университетских занятий в смысле воспитания ума».