Вера Корсунская – Три великих жизни [сборник 1968] (страница 92)

Дарвин нашел пауков, живущих обществами. Все тенета их прикреплялись к общим нитям, протянутым во все стороны общественной паутины. Верхушки некоторых больших кустов были со всех сторон окружены этими соединенными паутинами.

Здесь же, в окрестностях Рио, Дарвину попалось много глиняных осиных гнезд, доверху набитых полуживыми пауками и гусеницами. Это был запас пищи для личинок ос, приготовленный к тому времени, когда они вылупятся из яиц. Осы жалят пауков и гусениц, парализуя, но не убивая их.

Как-то Дарвин был свидетелем смертельной схватки между осой и большим пауком. «Оса бросилась на паука, нанесла ему удар и улетела, паук, очевидно, был ранен, потому что, пытаясь убежать, покатился вниз по маленькому склону, но все-таки сохранил еще довольно силы, чтобы доползти до густого кустика травы. Вскоре оса вернулась и была явно поражена, не найдя своей жертвы. Тогда она начала правильные поиски не хуже любой собаки, охотящейся за лисицей; она стала описывать короткие полукруги и все время быстро двигала крыльями и щупальцами. Паук, хотя и хорошо спрятавшийся, был вскоре открыт, и оса, все еще, очевидно, опасаясь челюстей своего противника, после многих маневров ужалила его в двух местах на нижней стороне груди. Наконец, тщательно обследовав своими щупальцами уже неподвижного паука, она потащила труп. Но тут я захватил убийцу и овладел ею вместе с ее добычей».

Пауки интересовали Дарвина своим поразительным разнообразием, несравненно бо́льшим, чем в Англии.

Наблюдения за муравьями, осами, пауками очень занимали Дарвина.

Он изучал разнообразные повадки животных и постоянно размышлял над всем виденным.

Уже с самого начала путешествия молодой натуралист со все более и более возрастающим интересом и вниманием всматривается в жизнь природы, ищет новых фактов разнообразия видов и приспособлений живых существ к условиям жизни.

Ужасы рабства

В Рио-де-Женейро Дарвин познакомился не только с роскошью тропического леса, но и с отвратительными картинами рабства. Всюду, где приходилось ему бывать среди местного населения, он чувствовал себя хорошо, пока не возникала мысль о рабстве. Дарвин всей душой ненавидел его. Отношение к рабству как к ужасному и постыдному злу сложилось у него еще в Кембридже в годы студенчества. Кстати говоря, эта черта несомненно сыграла известную роль в поклонении его Гумбольдту, который очень отрицательно относился к рабству. Описывая Тенериф и Мадейру, Гумбольдт говорил: «Эти приятные чувства вызваны отнюдь не единственно красой местоположения и чистотой воздуха; они также обязаны отсутствию рабства, вид которого так возмущает в Индиях и всюду, где европейские колонии внесли то, что они называют своим светом и своей индустрией».

Такие проникнутые высоким гуманизмом строки не могли не найти отклика в чувствительном сердце юноши.

Но что встретил он в Бразилии? Рабство в самых жестоких формах, о которых он и представления не имел прежде.

В одном доме имелись специальные тиски, чтобы зажимать ими пальцы провинившихся невольниц.

В другом доме ребенка шести — семи лет били хлыстом по обнаженной голове за то, что он подал воду в нечистом стакане. Отец-раб не смел вступиться за сына и весь дрожал от одного взгляда своего хозяина.

В доме, где приходилось не раз останавливаться Дарвину, был слуга-мулат, которого непрестанно били и ругали.

Ни одно домашнее животное не подвергалось таким истязаниям, которые выпадали на долю невольников.

Дарвин видел, как черные ребятишки вместе с собаками вползали в столовую в надежде на какие-то крохи со стола, и как их изгоняли, точно собак.

Он был свидетелем, как один владелец, рассердившись на своих рабов, решил отобрать у них жен и детей и продать всех по отдельности.

Потом хозяин нашел, что это не будет для него выгодным, и переменил свое решение, не из жалости — нет! — только по расчету.

Один раз негр перевозил Дарвина на пароме, и Дарвин, желая ему что-то получше растолковать, заговорил громко и жестикулируя.

Негр внезапно вытянул руки по швам и стоял, полузакрыв глаза: он ждал удара, так как, видимо, вообразил, что белый рассердился и собирается бить его.

«Никогда не забуду смешанных чувств удивления, отвращения и стыда, овладевших мною при виде взрослого мощного человека, который побоялся даже защититься от удара, направленного, как он полагал, ему в лицо», — говорит Дарвин.

С большим сочувствием передает Дарвин рассказ об одной старой негритянке, которая предпочла смерть рабству.

Однажды проезжал он у подошвы крутой гранитной скалы, и ему рассказали, что это место служило убежищем беглым рабам во время мятежа. Отряд солдат переловил их всех, кроме одной старой женщины, которая спаслась от рабства смертью.

Она бросилась с вершины скалы и разбилась насмерть…

Движимый глубоким состраданием к участи рабов и восхищенный поступком старой негритянки, Дарвин восклицает: «В римской матроне такую черту признали бы благородной любовью к свободе, а бедную негритянку обвинили в грубом упрямстве».

Вот что пишет он в эти дни домой:

«Перед моим отъездом из Англии мне говорили, что когда я поживу в странах, где существует рабство, то мое мнение изменится. Единственное изменение, которое я замечаю, это то, что у меня создается еще более высокое мнение о качествах характера негров. Невозможно видеть негра и не преисполниться симпатии к нему: такое у всех у них веселое, прямодушное и честное выражение лица и такое прекрасное мускулистое тело».

Дарвин с возмущением сообщает в том же письме сестре, что в Рио-де-Женейро имеется чиновник, который должен следить за тем, чтобы не допускать высадки рабов. Но как раз там, где этот чиновник проживал — в Ботофого, — больше всего контрабандой высаживали негров.

«И такие дела делаются и защищаются людьми, которые исповедуют, что надо любить ближнего как самого себя, — восклицает Дарвин, — веруют в бога и молятся: да будет воля его исполнена на земле».

Свою ненависть к рабству Дарвин не мог скрыть, да и не считал нужным это делать.

На этой почве у него происходили ссоры с Фиц-Роем, сторонником невольничества.

Дарвин всегда говорил о Фиц-Рое как о замечательном человеке, искренне восхищаясь его знаниями, энергией, преданностью делу, но совершенно расходился с ним в политических взглядах.

Фиц-Рой вполне разделял проводимую Англией колониальную политику. Рабство ничуть не претило ему, наоборот, он считал законным то, что белые люди вольны распоряжаться судьбой и жизнью цветных.

Одна из ссор между ними произошла в Бразилии и была такой серьезной, что Дарвин решил вернуться в Англию. Фиц-Рой рассказал, как один крупный рабовладелец при нем созвал своих рабов и спросил, хотят ли они быть свободными. Рабы единодушно ответили: «Нет». «Я спросил его в свою очередь, — пишет Дарвин, — и, вероятно, не без некоторого глумления — думал ли он, что словам рабов, сказанным в присутствии их хозяина, можно придавать какое-нибудь значение. Это привело его в ужасный гнев, и он мне объявил, что раз я позволяю себе сомневаться в правдивости его слов, нам уже нельзя более жить вместе. Я думал, что мне придется покинуть корабль… Но через несколько часов Фиц-Рой обнаружил свое обычное великодушие, прислав ко мне офицера с извинениями…»

Весточка из дома

Роскошь тропической природы, восторги открытий потрясали все существо Дарвина до того, что он сам удивлялся, как не сходит с ума от испытываемой радости.

Он был безмерно счастлив, что его богатства — коллекции — быстро возрастали.

Сколько посылок уже было отправлено в Англию, а сколько неизведанного еще впереди!

Только одно могло отвлечь его от впечатлений путешествия — мысли о родных. А писем из Англии — милых писем, которых все на «Бигле» ждали с таким страстным нетерпением — все еще не было.

Теперь, когда расстояние между «Биглем» и родиной все увеличивалось, когда скоро полмира должно было разделить их, воспоминания о доме приобретали необычайную сладость. Перед ними отступал на задний план самый великолепный вид.

В огромном заливе, усеянном кораблями с флагами всех стран мира, на берегу которого лежит Рио-де-Жанейро, «Бигль» производил тактические упражнения.

При ярком свете дня город пестрел башнями и соборами. За ним высились горы, одетые вечнозеленой растительностью, с тонкими силуэтами пальм на вершинах.

«Бигль» плыл рядом с кораблем адмирала. В нужный момент с точностью и быстротой на «Бигле» были свернуты все паруса до последнего дюйма, а затем снова подняты. Безупречные маневры съемочного корабля, каким был «Бигль», удивили экипажи даже специальных военных кораблей.

Дарвин вместе со всеми гордился порядком и дисциплиной на своем «славном кораблике», как он его называл, восхищался видом города, гор, моря, блеском солнца.

И все это затмилось двумя небольшими пакетами — письмами от сестер Каролины и Катерины.

Сначала он решил только взглянуть на подписи, посмотреть, от кого получены письма, и снова любоваться прелестным видом.

«Но ничего не вышло. Я послал к лешему, — пишет Дарвин Каролине в ответ, — и лес, и пальмы, и соборы и помчался вниз, чтобы насладиться весточкой обо всех своих. Вначале представление о родном доме, так ярко промелькнувшее перед внутренним взором, придало еще более романтический оттенок моему теперешнему образу жизни, но затем чувства раздвоились, и мною овладело желание увидеть тех, с кем связаны все дорогие сердцу воспоминания».