Вера Капьянидзе – Мистификация парадоксальных иллюзий (страница 8)

– Закусывай, закусывай, – заботливо шептал мне Саидка, подкладывая на мою тарелку икры и салата, – а то с непривычки развезет.

Русалочки тоже не отставали от него, со всех сторон потчуя меня разными деликатесами, и советуя, что надо попробовать. Даже сам Владыка присоветовал мне:

– Лапки, лапки лягушачьи попробуй, Зю. Ох, и хороши! Свежайшие! Прямиком из Сены вчера только доставили.

За неимением столовых приборов все ели руками, не церемонясь, прямо с «тарелок». Я последовал их примеру, тем более, что стол выглядел очень аппетитно. Но на вкус все оказалось сырым и несоленым. Меня чуть не стошнило от этих царских яств. Чтобы не портить аппетита окружающим, я нагнулся якобы для того, чтобы завязать шнурок на прогаре, и с удовольствием выплюнул кусок сырой севрюги, который не желал лезть в горло. И угодил прямо под нос крабу, изображающему ножку стола. Тот с удовольствием проглотил мой подарок, но поинтересовался с угрозой:

– Царской едой брезгуешь, чужестранец?

– Нет, что Вы, все очень вкусно. Просто я на диете.

– Ну, тогда другое дело, – успокоилась «ножка».

– На икру налегай и капусту морскую еще можно, – сочувственно посоветовал мне Саидка. Икра мне тоже не понравилась. Сырая и несоленая. Пришлось налегать на капусту и салат – это было все, что я мог себе позволить с царского стола.

То ли от всего пережитого сегодня, то ли с голодухи, то ли этот китовий сидр действительно был слишком крепкий, но я изрядно опьянел. И, начисто позабыв про всякую субординацию, (сказывались издержки демократического воспитания), я пьяненько попер на Владыку:

– Что же это Вы, Ваше Владычество, своих соотечественников кушать изволите? – довольно злобно поинтересовался я, видимо от обиды, что пока все старательно опустошали стол, мне кроме травы, противно пахнувшей йодом, ничего в рот не лезло. Получалось, чисто как в сказке: по усам текло, а в рот не попало…

– М-м-м, так и вы от нас, м-м-м, пожалуй, не отстаете, м-м-м, – со смаком обсасывая лягушачьи лапки, промычал Нептун. – Не брезгуете братьями своими м-м-м-м, младшими, м-м-м, земными. У вас, к примеру, курочка, а у нас вот – лягушечка, у вас – телятинка, а у нас – стерлядинка, у вас куриные яйца, а у нас – рыбьи…

Вокруг стола уже вовсю шныряли какие-то темные личности: рыбы, рачки и рыбешки, охотящиеся за объедками со щедрого стола Владыки, а если повезет, то, хватая еду и прямо со стола. На них тут никто не обращал внимания. Даже не отгоняли от стола, как мы обычно отгоняем надоедливых мух. И очень скоро, в наших чарах, угодливо наполняемых Саидкой из огромного анемона-бачка, уже плавали пьяненькие рачки и рыбки, которых все спокойно доставали пальцами, и отправляли под стол.

– А позвольте еще вопрос, Владыка. – Меня просто все куда-то несло с китовки.

– Позволяю! – милостиво разрешил Владыка.

– А вот скажите, мне, пожалста, – заплетающимся языком поинтересовался я. – Вот у вас тут, там… – Я ткнул пальцем за трон, – полные сундуки добра стоят с посудой, с кубками, с тарелками разными… А вы изволите тр-тр-трпезничать непонятно с чего? Почему так? Непорядок! Разве нельзя людям нормальные тарелки поставить, вилки-ложки раздать?..

– Нельзя! – как отрезал Нептун. – Ты, Зю, сам не понимаешь, что несешь! Вот ты подумай хорошенько. Там ведь, – он кивнул в сторону сундуков, – Музейные экспонаты хранятся! Ра-ра.., сейчас, погоди, выговорю. Во: Ра-ри-теты … Уф! А здесь, – он оглядел стол и добавил шепотом, – одно ворье! Жулик на жулике! Только выстави – вмиг все растащат по своим норкам… Нет, это никак неззя!..

Трапезничали долго, и все, как я заметил, усердно и с удовольствием налегали на молоко китиц. Около Саидки скопилось уже около сотни пустых бачков, каждый литров на пять. По окончании трапезы крабы такими же бравыми рядами вынесли стол и все, кроме меня, насыщенные и расслабленные, расселись по диванчикам и креслам отдохнуть после сытного царского обеда, который мне напомнил скорее какую-то сходку бомжей. Пустые анемоны быстренько вытащили крабы, а остатки пищи подобрали мелкие рыбешки. Во, красота! И никакой приборки не требуется!

– Ну-ка, Садко, сыграй нам что-нибудь на своих гуслях, потешь Владыку, – обратился к Саидке Нептун.

Удивительное дело, Саидка, никому не позволявший себя называть иначе, с владыкой почему-то не спорил по этому поводу и не поправлял его. «Выслуживается. Ради лычки по трупам пойдет», – сделал я для себя вывод. Саидка достал из-за спины длинную палку с набалдашником на конце, с которой не расставался. Я не ошибся: это был какой-то турецкий музыкальный инструмент, я в них не разбираюсь. Он долго настраивал его, подкручивая валки на деке, и, наконец, усевшись удобнее на валуне, торжественно объявил, как настоящий конферансье:

– Домра. «Турецкий марш» Моцарта! Исполняет Саид Фаррух Абдалла-паши!

И в зале полились бравурно-печальные звуки… Странное дело: местный Садко играл на трех струнах, а казалось, что звучит целый оркестр. Призывно звали на подвиг трубы, плакала от горечи разлуки с родным домом флейта, гипнотически переливалась арфа. В их сладкий плач вклинивались ударные. Что это было? То ли под воздействием китовки, то ли какой-то массовый гипноз, то ли настроение соответствовало обстановке, то ли вся эта нереальная атмосфера навевала мелодию, дополняя звучание одинокой домры? Я видел Саидку, грустно склонившегося над одинокой домрой, а слышал целый симфонический оркестр со скрипками, альтами, виолончелями, роялем… Наверное, все-таки, гипноз… От звуков музыки мои плечи как-то сами собой расправились… Невольно в памяти всплыла торжественная атмосфера присяги, радость от маршировки, когда все мы – 1500 курсантов-первокурсников – плечом к плечу, как единое целое, один общий организм, многоголовый, многорукий и тысяченогий, неразделимый ни духом, ни телом, гордые, дружные и непобедимые вышагивали по плацу… Одно движение многоликой головы в сторону Контр-адмирала и уже гремит мощное и гордое троекратное «Ура-ура-ура!» Радость от того, что я – малая частица этого единства переполняет мою грудь. И я уже так люблю их всех, таких родных и близких: и Бадена, и Солдата, и Сашу-пантографа, и Стакана, и Баха, и вообще всех-всех курсантов нашего родного института, с которыми только вчера мы задирались в кубрике по разным пустякам. И чего мы, собственно, делили? Ведь у нас же все едино на всех: Родина, жизнь, цель…Сейчас я так любил их, таких далеких, смелых, благородных и сильных, что готов жизнь свою и голову положить за каждого из них… И пусть только враг попробует сунуться к нам – мы все, как один, могучей стеной встанем на защиту Отечества! Не посрамим чести и достоинства Российского морского воинства! Эх, пацаны, вы мои, пацаны, где-то вы сейчас? Что поделываете без меня?

– Саидка, что-нибудь лирическое…

– Про любовь, про любовь спой нам Саидка…– наперебой верещали Нептуновы дочки, когда марш победно закончился.

Саидка сыграл им Полонез Огинского, Лунную сонату Бетховена, что-то из Сен-Санса. Русалки под его сказочную музыку грациозно и плавно извивались, переливаясь серебром. «Это, наверное, у них танцы такие» – догадался я. Создавалось впечатление, что я смотрю какой-то волшебный, чарующий балет…

– Еще-еще, – просили русалки.

Даже я не утерпел:

– Саидка, а что-нибудь из Рамштайна сбацать можешь?

Саидка ничего не объявляя нам, прямо-таки обнялся со своей домрой и запел-заплакал что-то из своего, национального: какую-то грустную-грустную турецкую песню про родной дом и несчастную любовь. И так это у него душевно получалось, что сердце щемило, а слезы сами наворачивались на глаза. Я слушал Саидку и думал про Юленьку. Я представлял, как она будет приходить к морю каждый день, вглядываться вдаль и ждать меня долгие-долгие годы напролет… А потом состарится в одиночестве, и ей даже некому будет рассказать про ее вечную любовь и верность. Совсем, как Юнона…

Клевый концерт получился, ничего не скажешь! Я даже забыл про время, а оно неумолимо тикало, хотя на моих часах оно тикало назад, но время до ссылки, или до принятия командования оставалось все меньше и меньше. Надо было что-то думать…

– Притомился я что-то, – проговорил прикемаривший под восточную надрывную песню Нептун, – пора на боковую… Хорошо посидели. Спасибо тебе, Садко, ублажил старика. Ну, ладно, я – в опочивальню, а вы, – он оглядел своих дочек, – можете еще немного погулять. Но, смотрите мне, чтобы не допоздна и без разных там глупостей, поняли? И чтобы во дворце – ни звука. Кто нарушит мой покой – посажу на электрического ската.

И, пошатываясь, нетвердой походкой отправился в глубь дворца.

Русалки, радостной стайкой, поплыли на выход. Отстав от них, пока Саидка вешал на место свою домру, выплыли за ними вдогонку и мы.

– Слушай, Саидка, будь другом, уведи их куда-нибудь на минутку, – кивнул я в сторону русалочьей толпы, когда мы отплыли от дворца на приличное расстояние, и стало уже не так светло.

– Что такое? – подозрительно глядя на меня, удивился Саидка. Видно, ему было дано тайное задание, чтобы я ни в коем случае не откалывался от коллектива.

– Да, тут такое дело… – замялся я. – Мне до ветру, (или до волны? Не знаю, как правильно сказать) надо бы…

У меня и в самом деле от молока с капустой так урчало в животе, а все кишки, казалось, уже скрутились в канат.