Вера Камша – Сердце Зверя. Том 3. Синий взгляд смерти. Рассвет. Часть 5 (страница 23)

– Родичи наверняка хотели, но теперь у них другие заботы, особенно у Гогенлоэ. Крысы не только сбегают с кораблей, но и лезут на них.

– Постой! – перебил Эпинэ, вслушиваясь в ставшую вдруг непонятной музыку. Виолины словно сбесились, вытворяя нечто им не положенное. Мало того, сквозь вихри то сплетавшихся, то разбегающихся мелодий рвался звонкий ритмичный перестук, будто вдали по льду шла кавалерия. Или не по льду, а по блестящим, как черное стекло, камням, а вокруг кружил пепел и кричали хищные птицы. – Что это?!

– Четверо конных, – непонятно объяснил Валме. – Приехали. Не желаю их слышать и тем более видеть.

– А я посмотрю, – бросил Иноходец, почти выскакивая навстречу непонятной мелодии, заполонившей анфиладу и при этом словно прибившей человеческую ораву к стенам. Дамы растерянно обмахивались веерами, кавалеры переминались с ноги на ногу. Робера как-то вынесло в первый ряд, впереди лежала пустота, она манила, как манит пропасть или тонкий лед. Лед, по которому уходят черные кони.

4

Странный напев стих, как стихает на пороге бури ветер; взамен запела, что-то предвещая, труба, а люстры вспыхнули свихнувшимися звездами, словно всплывавшими из колодезных глубин. Эпинэ потряс головой, отгоняя наваждение, звезды попытались стать свечками, виолины очнулись и запели, получалось странно, будто в грозу защелкал соловей.

А-а-а-й мориска, мориска с шелковой гривой, А-а-а-й мориска, жди меня под оливой…

Он никогда не слышал этой песни, не слышал, не знал, не понимал, и созвездий таких не видел, и вспоровшего небо острого утеса.

А-а-а-й мориска, мориска, пьющая ветер, А-а-а-й мориска, жди меня на рассвете…

Женщина в багряном и белом выходит на середину зала. Боком, как рассвирепевшая кошка. Чужая и при этом знакомая, она вскидывает руки, закидывает голову, делает шаг назад, резко разворачивается… В черной гриве что-то алеет, мечутся тени, сходят с ума струны и ветры, море лижет облитый закатной кровью берег, на мокром песке следы – женские и мужские.

– Это будет шикарно!

Валме! Всего-навсего Валме бросает слуге шпагу с перевязью, машет рукой, то ли прощается, то ли манит за собой, идет, бежит навстречу девушке в сиреневом, двое почти сталкиваются и отскакивают назад. Всего их там, впереди, пятеро – трое мужчин и две женщины. Та, в сиреневом и… Леона! Маркиза Ноймар, будущая герцогиня, неслучившаяся королева, невеста Арсена, так и не ставшая его женой.

– Эпинэ!

– Мы вас ждем!

Ждут? Его? Кто?! Позади разряженные люди – ненужные, удивленные, зачем они тут? Зачем тут ковры? Зачем флейты, камзолы, отбирающий небо потолок?

– Сударь, оставьте вашу шпагу мне.

– Шпагу?.. Спасибо, Валентин.

Он же не сумеет! Кэналлийцем надо родиться, а ты видел лишь маки, заливающие позднюю весну кровью.

– Ро! Сюда! Эномбрэдастрапэ!

– Лэйе Астрапэ!

Птицей вскрикнула скрипка, что-то громко застучало. Будто у дворца появилось сердце, будто в него ворвалось счастье.

Голову кружит запах цветов и горячей пыли, собирается гроза, но звезды еще сияют. Гитарный бой, винно-красные цветочные гроздья в черных волосах, вскинутые руки. Да нет тут никаких гитар, только виолины и еще что-то, отбивающее ритм. Ничего, Дракко может догнать мориска, ну или хотя бы не отстать.

– Может, Ро, еще как может!

Ворон! Они вместе на вершине озаряемой синими зарницами скалы, они и женщина с крыльями, ее нельзя ревновать, ее нельзя забыть, от нее нельзя отказаться. Вверху – небесная тьма, внизу грохот прибоя, а до утра далеко, как до смерти, которой не бывает, не может быть! Молнии вспарывают черный бархат, женщина расправляет крылья, у нее кошачья голова, ну и что?! Она прекрасна, жизнь не может не быть прекрасной, а гроза дарит крылья всем.

– Это было прекрасно, но хватит с меня, Здесь нужны птичьи крылья и сердце коня.

– Сударь, возвращайтесь! – кричит вслед Марселю Арно.

– Мы будем ждать! – подхватывает та, с кем он танцует, ярко сияют люстры, хрусталь дробит, мелет звезды в радужную пыль.

– Я вас… не знала, Ро!

– Я тоже… сударыня!

– Леона, Ро! Леона…

Хлопают в ладони друзья, толкаются зрители, они есть, и их нет… Нет никого, только двое в отсеченном песней круге… Не важно, что будет, когда отзвенит гитара, когда придет гроза, когда пройдет ночь. Они никогда не увидятся вновь, они будут вместе до конца времен. У них не будет ничего, у них есть всё… Эта ночь, эта песня, этот ветер, что ласкает молнии. Прошумят крылья невидимой и неведомой птицы, пробежит пламя по телу лозы, это еще не вино, это только солнце, только танец, только пламя, пламя, пламя…

Четыре звезды в глазах, жемчуг смерти, Четыре кинжала в сердце, берег песни, Четыре песни в сердце, пламя лета, Четыре лета в песне, голос сердца, Четыре звезды в глазах…

Четыре звезды – это память, тень памяти – это гордость, тень гордости – это нежность, сердце нежности – это осень, сердце осени – это пламя, четыре пламени – это песня.

Бьют оземь молнии, бьют оземь каблучки, мечутся тени, взлетают руки. Мы идем друг к другу, нам не дойти; мы уйдем в ночное небо, мы останемся; мы сгорим в огне зари, но родится вино. Вино – кровь жизни, жизнь – тень огня, огонь – песня вечности.

Песня радости в песне боли, песня солнца и песня ночи, песня встречи и песнь утраты, шум прибоя и плеск отлива, это схватка тебя с тобою, это ветер в ветвях оливы. Ветер в кронах, и звезды в море, звезды в сердце и звезды в небе, старый шрам над сломанной бровью, юный месяц, зеленый стебель. Плачут росы, смеются губы, мчатся кони призрачным кругом, что спасает, то догорает, станет стебель лозою старой, станет ветер песком и камнем, станет камень слезой и морем, все исчезнет, чтоб повториться, все вернется и струны тронет…

Ночь кончилась внезапно, будто рухнула загнанная лошадь. Ни грозы, ни моря, над головой потолок, вокруг люди. У Валентина в руках охапка шпаг, рядом Арно утирает лоб, светлые волосы слиплись, Валме расправляет манжеты, герцогиня Ноймаринен улыбается и сдвигает ладони, зачем она здесь? Зачем здесь она?

Толпа шевелится, аплодирует, подступает, улыбаясь множеством ртов, от этих улыбок становится душно. Их не хочется видеть, и Робер резко отворачивается, чтобы столкнуться взглядом с Вороном.

– Проклятье, – смеется тот, ловя губами воздух, – у них струны не выдержали. Браво, Ро!

– Браво, – вторит женский голос, – браво, Ро.

Это всего лишь маркиза Ноймар, но в волосах у нее алые цветы, неужели они были и раньше? Неужели он их не заметил?

Глава 11

Талиг. Старая Придда

1 год К.В. 7-8-й день Зимних Ветров

1

Музыка оборвалась, графиня Савиньяк устояла, то есть усидела. Женщина не могла бы поручиться, что именно ее удержало – почтенный возраст, тяжеленное придворное платье, боязнь не ко времени расчувствоваться или необходимость все замечать.

– Удивительно, – Рудольф был озадачен, но, несомненно, доволен, – Рокэ готов плясать всегда, Савиньяки без кэналлийских фортелей не Савиньяки, но Эпинэ с Валмоном когда успели набраться?

– Виконт Валме танцевал иначе, чем прочие, – очень равнодушно заметила Урфрида. – Зрелище в самом деле необычное, и я бы не сказала, что оно годится для дворца.

– В тебе слишком много севера, – не согласилась словно бы помолодевшая Георгия. – Алва позволяет себе многое, но лишь там, где это уместно. Регент – не талигоец, он это помнит сам и напоминает другим. Алва защитит Талиг от любых врагов, но внутренними делами придется заниматься талигойцам.

– Для меня это слишком сложно, – Фрида улыбалась, но Арлетта могла поклясться, что бывшую маркграфиню что-то бесит. – Любопытно, когда Алва успел вступить в сговор с Леоной?

– Утром, – зевнул Людвиг. – Они возились со своим распрекрасным шадди и сговаривались. Только не спрашивай о подробностях, я кэналлийский после бессонной ночи понимаю через раз.

– Не думаю, что, выспавшись, ты поймешь больше, – покачала головой Георгия. – Кэналлийцы и алаты – прекрасные друзья и надежные союзники, но они ближе друг другу, чем нам.

– Нам? – растерялся выспавшийся не больше Людвига Жермон. – Я всю жизнь провоевал в Торке, но с алатами мы спелись с ходу. Это в тылу не знаешь, как кого понимать.

– Да уж, – поддержал друга маркиз Ноймар. – За нашими спинами потеплело, вот и повылазили. Мы их не поймем, они нас – тем паче, а денег на прокорм этой своры ушло немерено. Отец, я прав?

– Нет, – отрезала герцогиня. – Чтобы вы побеждали, «за вашими спинами», как ты изволил выразиться, всё должно быть в порядке. Арлина, я очень надеюсь, что твой сын с Дарзье не поделили девицу. Сами не поделили.

– Увы, – сощурилась графиня, – насколько я поняла, они не поделили свинство.

– Именно, – Рудольф всем телом – менялся ветер, и герцога донимала спина – повернулся к супруге. – Дарзье нарвался, и поделом. Я велел Лизобу подштопать, кого потребуется, на месте, а пойдет ли наука впрок, поглядим. Боюсь, нечестные перевязи нам еще не раз аукнутся.

– У Дораков слабое сердце, – устало, словно продолжая нелегкий разговор, напомнила Георгия.

– Со слабым сердцем либо не идут в кавалерию, либо уходят в отставку, а Дарзье хворым не кажется.

– Некоторые болезни проявляются не сразу, – герцогиня протянула обе руки вперед, приветствуя вернувшегося регента и одновременно прекращая спор. – Рокэ, вы с Эпинэ меня просто потрясли! Изумительная неожиданность.