Вера Камша – Битва за Лукоморье. Книга I (страница 47)
– Не сомневайся, – поддержал побратима Казимирович. – Эта тварь за всё заплатит. Шестнадцать душ, гад, извел. За каждого спросим.
Шестнадцать, если считать с мельником и его людьми, а из самого Рабаткино – дюжина… А кто знает, сколько еще людей погубил оборотень в округе, в других селах да на тракте? Не все же его воочию видели. Ушедших в лес и не вернувшихся могут много на что списать, а что на самом деле их волколак убил – и не узнают.
Выйдя подышать свежим воздухом, Василий и Добрыня молча прошли пустой улочкой и встали у окольного забора, обсаженного вишенником. Где-то кричал петух, мычала корова, а по чистому высокому осеннему небу шел клин перелетных птиц. Далеко за околицей, возле самого леса, пыхтела белым дымком большая деревенская банька, а в лесу ждал своего часа не желавший жить человеком зверь.
Теперь Добрыня не сомневался, что волколак – это пришлый колдун, и не шестнадцать душ на нем, а, самое малое, девятнадцать: пропавшие парни – тоже его жертвы. Нельзя было исключать и того, что Трухановичи погибли лишь потому, что их дом стоял ближе к лесу, ведь многое говорило за то, что волколак выбирает жертв случайно. Люди гибли не только из Рабаткино, а смерти, связанные с злополучной семьей – Егоровы друзья, Ладушкин жених – могли быть простыми совпадениями. За свою жизнь Добрыня не раз с подобным сталкивался. Расскажешь кому – не поверят, только с правдой не поспоришь. С колдуна станется и всю деревню извести, если вовремя не остановить…
– Что скажешь, Никитич? – прервал долгое молчание Василий.
Добрыне было что сказать, и он с готовностью выложил свои соображения. И про колдуна, и про Трухановичей, и про случайности да совпадения.
– Волколаком колдун стал недавно, – подвел итог воевода. – Одиночка явно, потому как волколачья стая давно бы уже деревню разграбила да сожгла, и хорошо, если только одну. А этот – неопытный еще, щенок, но силу дикую в себе чует, вот и убивает либо всех, кто подвернется, либо кого черная душа просит.
– Почему думаешь, что зверь молодой?
– Местные сказывают, морда на человечью похожа. Такая лишь у тех бывает, кто недавно впервые обернулся. У матерых головы почти волчьи, только лобастее и челюсти много мощнее. Да и учится тварь чуть ли не на глазах. Сам посуди: нападение на мельника – волколака ранят. Второе нападение, на Трухановичей – снова ранят. Зато потом как отрезало, никто с ним ничего поделать не смог, даже обученный парубок с доброй саблей. Опыта оборотень набирается и при этом становится все наглее. Уже сейчас чуть ли не каждый день новую жертву выбирает, а как войдет в раж – его не остановить. Всех в Рабаткино передавит, за соседние села возьмется.
– Выходит, правильно мы остались. – Василий Казимирович заложил пальцы за пояс.
– Правильно. Зверя надо убить, и чем скорее, тем лучше. Но на ночь глядя в лес мы не полезем.
– Ну так. Чай не дураки. – Василий посмотрел на ряды изб и вдруг спросил: – Слушай, а волколак же оборотень! А если это кто из мужиков здешних, а? Вдруг он сегодня рядом с нами ходил, подслушивал?
– Вряд ли, – покачал головой Добрыня. – Волколаки тем от обычных колдунов и отличаются – раз обернувшись, они назад, в человека редко превращаются, а уж молодые и подавно. В людском облике они уязвимы, чародейской силы у них больше нет, зато над ними звериная природа тяготеет, дикая сила пьянит. Да и нет в деревне знающих людей, а волколаками только колдуны становятся.
– Надо же. А я думал, любой может.
– Всякий волколак – колдун. Но не всякий колдун – волколак, – объяснил Никитич и, чуть подумав, добавил: – Но, если ты вдруг прав, придется нам с самого начала начинать: допрашивать всех, а потом еще и серебром проверять – волколаки его дюже не любят. Кстати, напомни-ка мне кузнецу Кориславу заданьице дать. Выйдем мы рано утром, как я Олеху и обещал, а сегодня еще с этой выжившей, Ладушкой, поговорим, вдруг чего полезного припомнит…
Василий рассеянно кивнул. Добрыня потянулся, разминая мышцы, и, желая подбодрить друга, усмехнулся:
– Раз уж остались, можно и впрямь в баньку сходить. Вон смотри, топят ее. К третьей смене[30] успеем.
– Хорошо, – выдавил из себя ответную улыбку Василий. – Хоть грязь здешнюю с себя смоем.
Добрыня вздохнул. «Завтрашний день встретим чистыми, – подумал он. – Чем бы этот день ни обернулся».
Попытка расспросить Ладушку, увы, ни к чему не привела. Тоненькая, одетая в черное девушка смотрела сквозь собеседников и молчала. Она была в меру красива, но уж точно не по деревенским меркам – слишком бледная, слишком худосочная, одним словом – болезная. Но черты лица правильные, коса – толстая, светло-русая, а глазища бездонные, сине-зеленые… только сейчас словно бы пустые.
Люборада, приютившая сироту сердобольная соседка, поведала, что Лада с той самой ночи такая: слова не скажет, сидит да в окно глядит, будто ждет, когда мать с отцом за ней придут, забрать домой. Только кому забирать-то? Нет у бедняжки больше никого, Фёдор у отца с матерью один был, а Светланина родня с боярыней поцапалась да в чужие края подалась, старую Акулину бросила и подалась… Люборада причитала про горькую Ладушкину судьбину и всю обратную дорогу через немалый и к тому же захламленный двор. Богатыри вновь услышали и про пропажу увечного Егора… и про Акима, мол, зажиточный человек был, уважаемый и собой недурен, повезло, думали, девице… И про погибшую в одночасье семью…
– Так что вы не серчайте, бояре, сами понимаете, каково ей пришлось. Чего удивляться, что умом слегка двинулась… Ну да мы за ней присматриваем. Кормим-поим, выхаживаем, вдруг да оклемается… А то жалко ее больно, молоденькая же совсем. – Женщина утерла глаза одним из кончиков головного платка.
Годогост, муж Люборады, тучный мужик с выбивающимися из-под суконной шапки седыми волосами, стоял у ворот, привалившись к косяку. Заприметив богатырей, не утерпел, полюбопытствовал:
– Ну как, бояре, узнали чего нового?
Добрыня покачал головой.
– Нового – ничего, и расспросов на сегодня, пожалуй, хватит. Не скажешь, коваль ваш, Корислав – хорош ли?
Вопрос застал Годогоста врасплох, и он его даже не сразу понял.
– Это вы о чем, бояре? То бишь как он «хорош». Как человек аль как кузнец?
– Как мастер, – усмехнулся Добрыня.
– Ну уж не хуже других, это точно. Сынок кума моего покойного, справный парень да честный.
– К нему со всей округи приезжают, – ввернула Люборада.
– Сможет до утра кинжалище сковать из железа и серебра? Нам бы в охоте на волколака пригодился.
– Ох ты ж. – Глаза Годогоста вдруг забегали. – Кузнец-то есть, и толковый, железо, какое-никакое – тоже, да только серебро-то откель? У нас таких богачей и отродясь не водилось, чтоб серебро в руках держали. У боярина разве что спросить, теперь, может, и даст.
В ответ Добрыня снял с левой руки тяжелый браслет чистого серебра и кинул его Годогосту. Тот неловко поймал украшение, глянул, и брови его задрались, а рот изогнулся дугой от уважения и одобрения.
– Этого на клинок хватит, – браслет не жаль, его Великий Князь пожаловал за дворцовую службу, так пускай сам важному делу послужит. – Если что останется – пусть Корислав в оплату работы возьмет. Я зайду к нему позже, укажу, каков именно кинжал надобен, а пока пусть огонь раздувает.
– Будет сделано, боярин, не сомневайся, – часто закивал Годогост, прижимая браслет к груди.
Вернувшись на Олехово подворье, Добрыня с Василием первым делом проведали коней. Те, наевшиеся до отвала, блестели лоснящимися боками, то и дело встряхивая на совесть рас-чесанными гривами. Кони были довольны, и Добрыня от души отблагодарил усердного конюха, отвалив ему целый златник. От подобной щедрости у бедняги полезли глаза на лоб. Богатыри успели уйти и дверь за собой закрыть, а он всё еще что-то бессвязно бормотал, отвешивая частые поклоны до земли.
Перед баней Добрыня, как и собирался, зашел в кузницу Корислава. Велел к утру сработать длинный «медвежий» кинжал, примерно в локоть длиной, особо указав, сколько долей серебра нужно добавить к железу. Коваль выслушал, пообещал управиться и, не теряя времени, взялся за дело.
Стоять над душой у мастера Добрыня не собирался – тот и сам понимал,
Парились последними, а после переодевшиеся в чистое богатыри пристроились возле бани на бревнах-скамьях, наблюдая, как садится солнце, пропадая за синеющей кромкой леса. Было тихо, если не считать орущих в траве сверчков и уханья прежде времени проснувшейся совы. В нос бил терпкий аромат полыни, перебивая дымно-березовые банные запахи, запутавшиеся в бороде и усах.
Перекусывая еще теплыми яблочными пирожками – законов гостеприимства рабатчане не забывали, несмотря на тревогу, царившую в деревне, – богатыри млели. Голову кружило от покоя – подобного чувства Добрыня давно не испытывал, потому как Великоград – город столичный и шумный даже по ночам; да и запахи там иные.
Легкий ветерок шелестел высохшей осенней травой, обдувал распаренные тела, успокаивал разгоряченную кожу… и он же лишил друзей обычного после бани блаженства – принес далекий и тоскливый вой. Не волчий. Грубый, глубокий, с почти человечьими криками-подвываниями, и доносился он с той стороны, куда они завтра и собирались. Обернувшись, богатыри хмуро уставились на чернеющий в закатном сиянии лес.