Вера Камша – Битва за Лукоморье. Книга I (страница 42)
– Прости, Казимирыч, – через силу улыбнулся Добрыня. – Мысли невеселые одолели. Сам знаешь, как оно в дороге бывает.
– Извиняй, воевода, не знаю. – Василий тряхнул головой, усмехнувшись. – Как по мне, так мучишь ты себя рассуждениями мудреными почем зря. Думать да размышлять меньше надо. Правильно люди говорят: долгая дума – лишняя скорбь.
Побратим кривил душой, и Добрыня это прекрасно знал. Василий, едва на пяток лет младше его самого, был неплохо образован, начитан и мыслить умел разумно; да что там – стоило богатырю слегка выпить, он частенько погружался в пучину задушевных бесед о смысле бытия и таинствах мира. Зато на трезвую голову Казимирович выставлял себя буяном-балагуром, которому всё нипочем.
– Какова дорога, такова и дума, – лишь хмыкнул в ответ Никитич. – Тащимся, будто пешее войско ведем. Без телеги доехали бы уже.
– Твоя правда. Может, бросим?
– Нельзя, – «не понял шутки» Добрыня. – Груз больно важный.
Будь на то его воля, воевода бы от повозки, конечно, избавился, да только ее содержимое могло здорово выручить в переговорах со строптивым царем Гопоном, к которому и направлялось посольство.
– Ну, как скажешь, – пожал плечами Казимирович. – Правда думаешь, что поклажа эта поможет Гопона охолонить?
Добрыня промолчал, однако сомнений в том, что с Гопоном удастся быстро договориться, у воеводы хватало. Своевольный и нахальный правитель Алыры задумал воевать с Баканским царством, всполошив и остальных соседей. Великий Князь, прознав о намерениях Гопона от баканцев, поручил Добрыне унять бузотера. На Руси и так было неспокойно, и беспорядки на границе, в царствах Золотой Цепи пришлись бы совсем некстати. Хватало постоянных стычек и с кочевниками, и со змеевичами возле Сорочинских гор да на Мертвых пустошах, на которых сейчас и сосредоточилось внимание Владимира. Князь не мог себе позволить отвлекаться на мелкого царька, что вдруг решил поиграть в войну, и тем более выставлять на усмирение дурака войско.
Владимир не сомневался: его лучший переговорщик справится с поручением быстро и так, что комар носа не подточит, зато у самого Добрыни возложенные на него высочайшие ожидания вызывали некоторое беспокойство. В себе-то богатырь не сомневался, однако, не зная человека, непросто найти к нему подход, а Гопона воевода не знал. Да и само царство Алырское, с его сложной и запутанной историей, представлялось загадочным. Оставалось надеяться на большой посольский опыт… и содержимое телеги.
Успеть бы, пока Золотая Цепь не полыхнула! Как говорится, беседа дорогу коротает, да только…
– Послушай-ка, – окликнул Добрыня Василия, – сгоняй вперед, глянь, что там с разъездом. Дубровича что-то давно не видать.
Василий Казимирович охотно послал быстроногого Серко вперед по дороге. Где-то там обретался передовой разъезд, высланный следить, чтобы на тракте не оказалось лиходеев. На отряд, почти целиком состоящий из витязей, решился бы напасть только умалишенный, но разбойники – люди отчаянные, поди их пойми! Пущенная из кустов стрела может даже богатырю беду принести, об этом Добрыня знал не понаслышке, а потому всегда соблюдал простые походные правила: часть отряда – впереди, в разъезде, часть – посередке, часть – в охранении с тыла.
В возглавлявшем разъезд Иване Дубровиче Добрыня не сомневался. Толковый парень в свое время служил при нем парубком[24], дослужился до гридина[25] и, несмотря на юный возраст, проявить себя успел. Опыта поднаберется, и через год-другой готовый заставный воевода будет. Проверять такого незачем, но Василия тянуло на разговоры, а Никитичу хотелось остаться одному, вот и пришлось малость схитрить.
Повозка, которую охраняли трое ратников, поскрипывала позади, из нее то и дело доносился веселый смех – подмастерья мастера Стоу́ма в пути не скучали. Счастливчики…
До Бряхимова, столицы Алырского царства, еще далеко, следует воспользоваться выпавшим временем, чтобы обмозговать дело, как следует. Добрыня вздохнул: «Семь раз отмерь… а то и восемь».
Одобрительно тряхнул головой Бурушко. Как и Добрыня, склонный к размышлениям конь не любил, когда на хозяина накатывала тоска, но всегда поощрял важные думы о важных делах.
– Не грустить, да, – произнес он, выпрямляясь в седле и разминая спину.
Дорога, какой бы долгой и однообразной она ни была, казалась куда милей княжьего дворца с его бесконечными советами и пышными, наводящими скуку и тоскливую зевоту церемониями. Будучи приближенным советником Великого Князя, боярин Добрыня Никитич исправно участвовал в жизни двора, принимал подчас трудные решения, разрешал споры и среди бояр, и среди простого люда, и бывало, что по полгода сидел безвылазно в столице. Бурушко, боевой богатырский конь, в такие времена застаивался, всячески выказывал недовольство и даже требовал подвигов, но Добрыня только и мог, что проминать любимца в Закатном поле возле Великограда да гонять на охоту в Белогорские леса. Долг приковывал к столице неразрывными цепями, принуждая на время позабыть о ратном деле и степном да лесном приволье.
Увы, Великоград, при всем его величии, больше не вызывал восхищения и детского восторга, от которого замирало в свое время сердце. Столица Руси стала всего лишь местом службы, и на красоты великого города Добрыня перестал обращать внимание. Мало того, ему все чаще хотелось вырваться из бело-золотой клетки на волю, снова выйти ночью в поле с конем, но не домой вернуться, а махнуть куда глаза глядят, оставив позади дворцовую духоту, интриги и нестерпимо, до того, что скулы сводило, надоевшее однообразие…
Нынешнее поручение показалось боярину настоящим даром судьбы. Словно та прочла самые сокровенные думы – и на них откликнулась. Оно подоспело тем более вовремя, что в столице объявился Алёша, чьим обществом Добрыня невольно тяготился. Да, старая распря разрешилась миром, они вновь друг другу кланялись и даже разговаривали, но – всегда подчеркнуто вежливо и отстраненно. Меж богатырями высилась непреодолимая стена: разбереди неловко прошлое – и полетят искры. От былой дружбы не осталось и следа, и в дворцовых галереях они старательно обходили друг друга стороной.
Добрыня невольно потер костяшки правого кулака. Воспоминания об Алёше тут же напомнили и о Настеньке… Любимой жене, поленице, красавице, оставившей ратное дело ради тихого семейного счастья… Кто же знал, что жизнь щедро плеснет в мед горького полынного настоя?
Тоска по жене сжала сердце. Он все еще любил ее, истово и по-мальчишески жарко. Каждый раз, глядя в огромные синие глаза, тонул в них, забывая обо всех горестях и печалях. Каждый раз, обнимая тонкую талию жены, чувствуя тепло податливого гибкого тела, ему хотелось забыться в ее объятиях и провести остаток жизни вот так, в обнимку с ненаглядной… Да только разум мешал чувствам… Сейчас, конечно, легче, но давняя заноза, засевшая в душе, по-прежнему не давала покоя.
Уезжая с посольством, он чувствовал Настенькину тоску и все понимал. Жена и так мужа редко видит со всеми его дворцовыми трудами и заботами, а теперь – и того хуже. Он опять в дороге, на сей раз – по государственной надобности, ей же придется сидеть в столичной усадьбе под присмотром свекрови и ждать, занимаясь обрыдшими домашними делами… Наверное, Настасьюшка тоже чувствует себя заточенной в клетке. Дорогой, богатой, но темнице…
Зеленые глаза Добрыни потемнели, и всегда чуявший хозяйскую тоску Бурушко недовольно захрапел.
– Прости, дружок, – пробормотал воевода, коря себя за то, что своими думами испортил настроение даже коню. Недаром же говорят, что домашние мысли в дорогу не годятся. – Хочешь, пошустрее пойдем?
Ответом было радостное ржанье, но едва они сорвались с места, как из-за поворота показались Василий с Иваном. Остальные ратники разъезда, надо думать, остались впереди. Бурушко разочарованно хрюкнул: сообразил, что скачку отменяют, а новости прибывают.
– Впереди деревня! – крикнул безусый Иван Дубрович, даже не доехав.
– Большая? – уточнил Добрыня.
– Не слишком. Колокольни нет. Поля да огороды окрест. Мы возле околицы проехали, местные аж из штанов повыпрыгивали, зазывали к себе. Странные какие-то, пуганые, что ли? Разбираться, что там да как, не стал – решил доложить.
Добрыня оглянулся на повозку, чуть подумал и решил:
– Заедем. Припасы пополним. И воды надо добрать, а то леса скоро кончатся, а дальше Бастыльное поле – ни рек, ни колодцев. Тракт расширится, быстрее пойдем, отдыхать будет уже недосуг.
– Будет сделано. – Иван, лихо и круто развернув коня, помчался по дороге к своим.
Василий по-молодецки свистнул ратникам, что охраняли повозку, и, махнув рукой, зычно крикнул: «Не отставайте, ходу давайте!» – после чего пристроился рядом с Добрыней.
– Жара сегодня навалится, – сообщил он очевидное, ослабляя ворот рубахи под кольчугой. – Уже который день, прям напасть. Запаримся в броне-то… Может, в баньку в деревне сходим, хоть помоемся?
– Так, – согласно кивнул Добрыня, задумчиво поглаживая русую бороду.
Время, конечно, поджимало, но каким же искушающим было желание смыть с себя дорожную грязь! А потом растянуться где-нибудь на еще зеленой, не по-осеннему, траве, глядеть на шумящие над головой листья и нежиться под еще теплыми лучами солнца… Добрыня тряхнул головой, отгоняя заманчивое наваждение. Наперво – долг. Баня – если будет время.