Вера Камша – Битва за Лукоморье. Книга I (страница 41)

– Четверо осталось. – Голос у Мыши был глубокий и хриплый, будто у зрелого дородного мужчины. Отвечая, он задрал голову и будто принюхался, а затем повернул трехглазую башку к старухе. – Считая с этой.

Третий глаз чудовища уже не сверкал, горел ровно, и от него исходил зеленоватый призрачный туман.

– А всего сколько? – Рябая с явным удовольствием встрепенулась, расправив куцые крылья и разбросав по столу несколько пятнистых перьев.

– Пять десятков и еще двое.

Курица склонила голову набок.

– Недурно-недурно, – одобрила она. – Но надо поторапливаться. Убраться отсюда хочу, опостылела мне эта деревня. Людишки паршивые, голытьба голытьбой. Кормили чем ни попадя, насилу яйцо снесла.

– Скоро уже. – Трехглазая серая тварь потянулась и, что-то пробормотав, хлопнула в ладоши.

Треснуло, запахло сухой горячей пылью, и на столе возник большой причудливый короб, напоминающий то ли торбу, то ли понягу, с двумя широкими ремнями.

– Сейчас вернусь, – пообещал Мышь.

Переступив через мертвое тело, чудище вышло из горницы в сени. Курица же вперевалочку прошлась туда-сюда по столу, не обращая внимания на сжавшуюся в ужасе старуху. Наконец, почуяв на себе обезумевший взгляд, рябая остановилась и зыркнула в ответ.

– Чего таращишься? – зло спросила она. – Наслушались сказок про золотые яйца, да? Разбогатеть захотели? А работать надо было. Работать. Вечно вы на чудо надеетесь, темнота-засельщина. Обманывать вас – одно удовольствие, такое вы дурачье. Ничего, в Чернояре и такие сойдут…

Бабка отвечать не могла, но дрожащей рукой сжала знак защиты души, висевший на шее. Курица заметила – и раздраженно дернула головой, приподняв крыло и отворачиваясь.

– Не поможет. От нас – нет.

Вернулся Мышь, волоча охапку свежего сена, шмат мяса и большую флягу. Положив сено в торбу, Мышь деловито приладил к боковым крюкам мясо и флягу, огляделся и уставился на товарку.

– Ну что, Ряба, в дорогу?

Курица вместо ответа забралась в торбу, поелозила, устраиваясь, и величаво кивнула.

Мышь встал к столу спиной, просунул жилистые лапы в ремни и без труда взвалил торбу на спину. Курица недовольно кудахнула от сильного рывка, но Мышь лишь шикнул в ответ, еще раз подбросил торбу вверх, поудобнее прилаживая ее на спине, и двинулся к выходу.

– Ничего не забыл? – безразлично поинтересовалась Ряба.

– Ах да, – ответило чудище и обернулось на затрясшую головой старуху. – Последняя душа…

Третий глаз засверкал, залив все слепящим зеленым светом.

Черный жирный дым валил в небо толстыми столбами, расползаясь в вышине слоистыми темными облаками. Ревело пламя, трещали рушащиеся избы. Гулко и невпопад, словно прощаясь, зазвонил на покосившейся колокольне обожженный колокол. Спустя мгновение самая высокая сельская постройка рухнула, взметнув сноп ярких жгучих искр.

По горящей улице, равнодушно переступая людские тела, быстро шел Мышь с Рябой за спиной. Работа была выполнена, и этим двоим уже не было дела до сошедших с ума, поубивавших друг друга, наложивших на себя руки, заживо сгоревших смертных.

Выйдя за околицу и перешагнув через поломанное коромысло, Мышь поправил торбу, в которой покачивалась Ряба, и размеренно зашагал по пыльной дороге прочь.

Зверь

Человек в широких портах и без рубахи молча стоял перед пнем посреди опушки. Обросшие мхом, старые и коряжистые отростки корневой лапы опоясывали основание пня, будто сонм вцепившихся в землю щупалец. На черном клинке кинжала, который стоящий сжимал в руке, едва заметно проступали начертанные с помощью волшбы руны. Пока спящие, не пробужденные, ждущие…

Человек, не колеблясь, произнес нужные слова и полоснул лезвием по ладони, сдержав крик, сжав зубы так, что они чуть не раскрошились. Бывало и прежде, что он резал себе кожу, но такой боли еще не испытывал – со тщанием наколдованный кривой кинжал усиливал ее, словно наказывая хозяина за решимость. Кровь с лезвия сама собой пробежала по клинку и впиталась в руны, те полыхнули пурпуром… но тут же погасли, а само оружие мелко задрожало, словно живое. Волчий Клык был готов.

Человек решительно всадил колдовской клинок прямо в центр старого пня. Воздух вздрогнул от черной волшбы, ветер волной прокатился по опушке, разметав сухие опавшие листья. Вокруг Волчьего Клыка возникло размытое марево. Чародей знал: сейчас или никогда. Мешкать нельзя, иначе он навсегда лишится возможности совершить задуманное. Черная волшба не терпит малодушия.

Человек, больше не раздумывая, прыгнул – кувырком, прямо в призрачное марево над всаженным в пень клинком, и нестерпимая боль охватила все тело. Когда же он упал с другой стороны пня, мир вокруг пропал, провалившись во тьму. Чародей попытался закричать, но не смог. Дрожащими руками коснулся лица, и горящие от резкой боли пальцы ощутили лишь гладкую кожу – ни рта, ни носа, ни глаз, ни бровей, ни ушей, лишь ровная и горячая поверхность.

Человек без лица с трудом поднялся на ноги. Боль отступала, побежденная изумлением. Чародей не понимал, как дышит без носа и рта, и не понимал, как видит… без глаз! Чернота вдруг стала расползаться, будто истлевала, и сквозь нее проступили фиолетовые силуэты… Деревья… кусты… земля под ногами… Он видит без глаз. Он чувствует мир вокруг…

Человек без лица повернулся к пню. Кинжал горел ярким огнем, а марево волшбы, теперь видимое лучше, чем прежде, величественно клубилось, предлагая, подбадривая. Тебя ждет следующий кувырок. Ты обязан продолжать!

Человек без лица поборол страх, собрав волю в кулак, – и снова прыгнул. Он думал, что самое страшное позади и хуже уже не станет. В момент кувырка так и показалось. На краткий миг боль отступила… но затем вернулась – стократ сильнее. Хорошо ему знакомая, обжигающая, острая и резкая, но теперь словно занялось пламенем все тело… Чародей не мог видеть себя со стороны, иначе оледенел бы от ужаса. Сейчас он напоминал бесформенную и безликую освежеванную тушу с подобиями рук и ног – вся плоть как бы вывернулась наизнанку и влажно поблескивала на свету. Он по-прежнему «видел» и, превозмогая немыслимую муку, кое-как развернулся. Марево над кинжалом теперь сверкало ослепляюще, сошедшим с небес пурпурным солнцем. Обрамляя сияющий круг, клубились и вздрагивали черные завихрения. Они словно тянулись к нему, и чья-то властная, непреклонная воля теперь уже не предлагала, а приказывала, принуждала: дальше! Еще один прыжок! Последний.

Человек без лица и тела с трудом шагнул к пню. Черная волшба всё еще терзала изуродованную плоть, но чародей молча шел, как во сне, до конца не понимая, что делает. Ему казалось, что сознание оставило его и он просто подчиняется чужой воле. Не мог не подчиняться. Он должен… Иначе сойдет с ума. Еще один кувырок. Всего лишь раз… И будь что будет… Уже теряя сознание, человек прыгнул… кувыркнулся… и приземлился у пня уже не человеком…

Волколак недолго лежал на сырой земле. Глухо рыча от затихающей боли, он медленно поднялся и пошатнулся на непривычных ногах. Мокрая шерсть, будто у новорожденного зверя, облепляла мощное, высокое тело. Он посмотрел новыми глазами на свои когтистые руки и, вобрав в широкую грудь побольше воздуха, задрал голову и торжествующе взвыл…

– Эх, хорошо б сейчас на охоту, а? По лесам княжьим зверя погонять, по полям заливным птицу пострелять. В прошлый раз славная охота была…

Наезженная широкая дорога через Базаний лес тянулась меж высоких белых тополей с серебряно-зеленой, уже начавшей желтеть листвой. В воздухе чувствовался тонкий запах сырой земли и опавших листьев, рассветный туман уже почти развеялся, растворившись среди деревьев, и начинало ощутимо па́рить. Шелестели на легком ветерке о чем-то своем ветки, липли к лицу невесомые, прозрачные осенние паутинки, пересвистывались звонко в подлеске мелкие пичуги. На кустах шиповника вдоль дороги рдели доспевающие ягоды, словно россыпи алых бусин.

День обещал быть жарким, и Добрыня Никитич отстегнул спасавший от утреннего холода плащ, сложил и сунул в большую седельную сумку. Конь Добрыни, Бурушко, тряхнул гривой и фыркнул, продолжая мерно цокать по дороге, еще мокрой от росы.

Посольский отряд тащился густым, тесно обступившим дорогу лесом уже долго. Из Кулигова, что стоял на Сухман-реке, выехали задолго до рассвета, чтобы не терять времени. А со дня отъезда из Великограда миновала целая неделя… невыносимо долгая неделя скучной поездки по Южному тракту, ведущему в Алырское царство…

Великоградские витязи на богатырских конях домчались бы до цели в несколько дней, не задерживай их здоровенная, крытая окованной дубовой крышей повозка, запряженная пегим конем – не столько большим, сколько плотным. Сородич богатырских коней разумом не обладал и от обычных лошадей отличался разве что силой и выносливостью – потому и выбрали его делать нужную, но не слишком почетную тягловую работу. Пегий послушно и размеренно тянул тяжелую ношу за собой, но двигаться мог только шагом. Хочешь не хочешь, а всему посольству к его поступи надо было приноравливаться.

– Чего замолк, Никитич? – окликнул воеводу ехавший слева лучший друг, Василий Казимирович.

За своими мыслями Добрыня о нем и позабыл. Хорошо хоть Василию подобное было не в новинку, он давно привык к тому, что старший соратник и побратим может посреди разговора вдруг умолкнуть да задуматься о чем-то своем и далеком.