Вера Камша – Битва за Лукоморье. Книга 2 (страница 68)
Вопросов и загадок по-прежнему оставалось в избытке. Хозяева подбитого у тракта мурина и безногой тварешки в здешних пещерах прятались вряд ли. Как и разбойники, чей атаман благополучно сбежал на ждавшей неподалеку от места схватки лошади. Выслеживать душегуба по здешним лесам было делом заставной дружины, о чем Несмеяна и заявила, а Стоян с ней согласился. В Китеже дела охотничьи с княжьими не мешают, разве что те… сами путаются. Затесавшиеся в разношерстную ватагу волколачий шаман, переворотень и чудин давали отличный повод отправиться на розыск злонравов, а вопли Лукьяна про прикормленную купцами нечисть отсылали в осенние холмы. В холмах нашлось много чего, толку-то!
«
– Обещанного три года ждут, – буркнул богатырь, оглядывая из-под руки серовато-золотые полуденные дали.
Съездить в Светлые Ручьи и впрямь не мешало, не зря же он Алене подарочек подыскал, да и про Лукьяна рассказать надо, пусть хоть оплачут по обряду. С другой стороны, Лукоморье важней, а значит, надо гнать к Стояну, за новостями. Может, Огнегор и не знает, где заветное яроместо, а ну как наобум ткнется, да и случайно угадает? Даром, что ли, худы да бедаки в этих местах туда-сюда шастают? Если дело примет такой оборот, придется встречать колдуна с его войском с тем, что есть. Воевод, обоих, пусть Меченый на кривой козе объезжает, а вот ратников-то отбирать ему. С теми, кто дрался с разбойниками, ясно, но их слишком мало.
«
– Вперед, но шагом. Мне подумать надо.
Гривастый насмешливо фыркнул и зашагал широкой солнечной лощиной, в конце которой виднелся похожий на северный круглый шлем холм, оседланный толстым мертвым деревом. Если на него влезть, справа, сколько глаз хватит, увидишь все те же потихоньку повышающиеся холмы, зато слева блеснет Лихоборка, а за ней протянутся до самого окоема древние леса Тригорской пущи. Речным берегом до заставы ближе, чем холмами да рощами, но то до заставы…
Алеше надоело находить не то, за чем шел, даже если все оборачивалось к лучшему. Взявший след Охотник не отступит, а богатырских привычек так просто не избыть, вот мысли по кругу и возвращались к схватке с непонятной ватагой. Просто так оставить это дело Алеша не мог. Про пещеры Лукьян наврал, не было там ни разбойников, ни тех, кто якобы с торгашами спелся, но, покружив вокруг места засады, какой-никакой след да отыщется, пусть времени прошло и немало.
Что не его это дело, китежанин понимал, как и то, что и без разбойников сейчас дел невпроворот, только бывает долг… и долг. Тот, что с тебя люди требуют, – и другой, который знаешь за собой лишь ты, и поди-разбери, который сейчас важнее. А разбирать надо, причем самому. Один раз в твоей ночи чужой костер уже вспыхнул, еще раз вряд ли так повезет. И ведь бродяга Громослав вроде ничего не объяснял и не навязывал, только богатырь отчего-то всё сразу уразумел. Зато, когда за дело брались непрошеные советчики, Алеша не то чтобы не понимал, делал по-своему. И хорошо, если при этом клочки по закоулочкам не летели… на Тригорской заставе могут и полететь, Несмеяна – девка с норовом…
– Здрав будь, Алеша, – негромкий низкий голос заставил Охотника схватиться за меч, чего оказавшийся возле самого стремени высокий странник с гуслями за спиной будто бы и не заметил.
– Здрав будь, Громослав, – только и смог выдавить из себя Алеша. – Не поверишь, третий день о тебе думаю.
– Отчего же не поверю, – утешил странник, преспокойно вышагивая вровень с конем. Солнце светило ярко, и тень у седого чернобрового гусляра была не хуже, чем у самого Алеши. Значит, не призрак. – Три дня, три думки. Дорогу, поди, опять выбрать не можешь?
– Не могу. – Сам он еще мог замечтаться, но Буланыш-то что, ослеп? Как Громослав сумел к нему незаметно подобраться? – Слушай, как вышло, что тебя конь мой не заметил?
– А с чего ему меня замечать? – удивился гусляр. – Замечают либо вражду, либо нужду, либо песню. Вижу, распашень носишь…
– Ношу, – глядеть на уважаемого собеседника сверху вниз невежливо, и Алеша спешился, зацепив поводья за луку седла. – Спасибо, что надоумил.
– То не я. Китеж у тебя на лбу написан был. Годом раньше, годом позже, сам бы понял, если б прежде голову не сложил. Сейчас-то как справляешься? Что ищешь?
– Другому бы сказал, что ветра в поле.
– Будет тебе ветер, – Громослав, словно к чему-то примериваясь, глянул в небо, – и скоро. Сам тебя найдет, не спросит. Закрутит-завертит, на крылах понесет. Ты бы чего другого, пока время есть, поискал.
– Не подскажешь, чего?
– Почему бы и нет? Утречком за северной грядой, ближе к заставе, – странник указал высоким посохом в сторону реки, – выло да верещало. Недолго, правда. Если не лень, сходи проверь, ты же теперь Охотник. Как тебе, к слову, распашень китежанский? По плащу богатырскому не скучаешь?
– Не заметил разницы, – слукавил Алеша, – так что не скучаю.
Но гусляра его слова не обманули.
– Есть разница, – темно-серые и при этом яркие, как пронизанные солнцем тучи, глаза насмешливо сверкнули. – И ты о ней знаешь. У китежан дело такое… тихое. Беду отвели и дальше пошли. Богатырь, тот навоюет на куренка, нахвастает на корову, хотя случается, что и куренка нет, одни перышки.
– Бывает, – Алеша задним числом вспомнил былое бахвальство и невольно поморщился. Нет, врать он не врал, но, случалось, привирал. С лихвой…
Стоять на месте было глупо, и они неспешно двинулись вперед. Буланыш, позвякивая удилами, спокойно тронулся следом. Так видит он гусляра или нет? Пожалуй, что и видит, иначе спросил бы, с чего хозяину заблажило пешком идти.
– Вот ответь, друже, – усмехнулся в усы Громослав, – ты-то сам разве не хочешь, чтоб песни про тебя складывали, красны девицы от одного имени твоего млели, а Великий Князь на пирах нахваливал? Чтобы помнили тебя и после смерти, чтобы в твою честь сыновей и города называли? Чтоб имя твое в веках жило? На Старших богатырей походить хочешь?
А кто не хочет? Почти все, кому Белобог богатырскую силу даровал, стремятся если не превзойти, так хотя бы славой сравняться с воинами былого, защитниками земли русской. Да что там богатыри, любого паренька деревенского спроси: он взахлеб расскажет о подвигах Святогора, Усыни и Дубыни, о могучем Микуле Селяниновиче… При мысли о последнем Алеша вдруг почувствовал стыд…
– Хотел… – не стал вдаваться в подробности Охотник. – Да перехотел. Слава славе рознь.
– Верно, – согласился Громослав. – Добрая слава лежит, а худая бежит.
– Кому, как не мне, о том знать.
– Не бывает тех, кто хоть раз не оступался. Главное, как жизнью и душой своей распорядишься.
– «Жить по заветам предков: по правде да по совести», – кивнул Алеша. – Так меня учили.
– Мудрые люди. А коль ты их услышал, значит, и сам мудрости набрался. Прямо тебе ехать, на какую б дорогу ни свернул, – и опять в темных глазах будто дальняя зарница полыхнула. – Только непросто оно, а порой и обидно. Глядеть на тех, кто подбоченясь ходит, в лучах чужой славы греясь.
– Я не Рогач-Богатырь, чтоб обижаться.
– Рогачом ты отродясь не был, – вдруг засмеялся Громослав, – а теперь уже и не богатырь. Нет, силушка твоя никуда не делась, а вот головушка… Богатырям слава головы хмелем кружит, Охотник же трезвым ходит, и мысли его не о себе, а обо всем сущем. О делах ваших да подвигах порой и не знает никто, зато мир сохраняется.
– Угу, – мотнул головой «теперь уже и не богатырь». – Войну замечают, а мир – нет. Говорили нам и про это. И про Мормагона Беспощадного, и про Сияну Светлоокую, что не искали славы, она сама их нашла.
«Китеж помнит обо всех, кто совершает подвиги и кто погибает, исполняя долг», – чуть ли не каждый день повторял наставник. И вроде всё верно, только зачем было раз за разом твердить, что Охотникам этого довольно? Неужели нельзя и распашень носить, и славы сыскать?
– То не нам решать, как жизнь повернется, – будто отвечая на Алешины мысли, задумчиво произнес гусляр. – Мир волшбой полнится, порой ждешь чуда – оно и явится. Отец всего сущего за своими детьми присматривает. Да, как говорят, на Белобога надейся, а сам не плошай.
– Знаю.
– Худо, когда слава дороже дела, – вдруг посетовал Громослав. – Не справедливо, не по совести это. О том быль тебе скажу, а ты слушай и не перебивай. Давным-давно это было, да не на Руси. Объявилось как-то в далеких южных землях чудище-страхолюдище. Ваш брат-китежанин его бы сразу распознал, а простые люди вечно все путают. Пока до наших краев весть дойдет, птицу рыбой назовут, а девицу – молодцом.
Лютовало чудище страшно, людей и скотину поедом едало, дома рушило, землю жгло, да еще и черным ядом плевалось. Хорошо хоть был тамошний король храбрецом, богатырем-удальцом. Захотелось ему голову чудища добыть, да так, чтобы все королевство видело. Сказано – сделано, собрал дружину и двор, сел на коня да и поехал. Повезло королю, долго искать не пришлось, страхолюд на него сам выскочил, да только на этом везенье и кончилось. Дружина и двор разбежались, коня богатырь потерял, копье дорогое сломал, меч у чудища меж пластин чешуйчатых застрял – не вытащить, а с голыми руками не сильно-то развоюешься. Тут бы и конец храбрецу, только по следу чудища Охотник шел. Короля он выручил, тварь прикончил, и все бы хорошо, да тут как из-под земли второй страхолюд вылез.