Вера Калмыкова – Литература для нервных (страница 40)

Все перечисленные Тыняновым разновидности соотнесения своего текста с чужими (а в статье автор отметил и источники блоковских мотивов от Тютчева до философа Вл. Соловьева) – свойства интертекста, т. е. такого авторского текста, который включает в себя «чужие слова» и выражения или вместе с их смыслами, или переосмысленные.

Термин «интертекстуальность» введен в 1967 г. французской исследовательницей Юлией Кристевой, последовательницей Бахтина, который, кстати сказать, первым и заговорил о диалоге между текстами.

Такой диалог, однако, не прерогатива модернизма и тем более последующей литературы. В «Медном всаднике» Пушкин соотнес Россию и ее судьбу с конем, на котором восседает Петр I. Затем в «Мертвых душах» Гоголь ввел птицу-тройку – и тоже символизирующую Русь. Блок же заметно снизил пафос, введя мотив простой крестьянской жизни как эстетически значимой из лермонтовского стихотворения «Родина»: «С отрадой, многим незнакомой, //Я вижу полное гумно, //Избу, покрытую соломой, С резными ставнями окно; // И в праздник, вечером росистым, // Смотреть до полночи готов // На пляску с топаньем и свистом // Под говор пьяных мужичков». И в результате в блоковской «России» появляется образ крестьянско-ямщицкой тройки, стертые конские шлеи, расхлябанные колеи дороги, что не мешает величию исторической судьбы страны-женщины – «И невозможное возможно».

Можно выделить в истории литературы произведения, созданные в течение последних четырех тысячелетий, и увидеть, как они отзываются на позднейших. Примерно в XVII столетии до н. э., а то и раньше, анонимный древнеегипетский автор создал «Прославление писцов». Каким-то образом этот текст на рубеже I в. до н. э. и I в.н. э. стал доступен древнеримскому поэту Горацию, использовавшему основные мотивы для своей знаменитой Тридцатой оды «К Мельпомене». Уже во времена Горация и после древнеегипетский источник выпал из литературного оборота.

В 1747 г. Ломоносов, ознакомившись с текстом Горация, написал свой перевод-переложение (как мы помним, прелагательное направление предполагало адаптацию исходного текста к русским нравам), которое называется в книгах по инципиту: «Я знак бессмертия себе воздвигнул…» Державин в 1795 г. сделал свой вариант и озаглавил его «Памятник». В 1836 г. появилось стихотворение-завещание Пушкина «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…». В каждом из текстов остается ключевой мотив вечной жизни поэта благодаря вечно живому слову поэзии, а реалии по сравнению с горациевскими трансформированы в зависимости от того, как тот или иной автор видит будущий культурный ареал своего бессмертия.

Это довольно известная цепочка, причем неполная – переводы оды Горация осуществляли многие русские поэты. Обратим внимание лишь на пару звеньев. Брюсов перевел оду Горация в 1912 («Вековечной воздвиг меди я памятник…») и 1913 г. («Памятник я воздвиг меди нетленнее»; существует редакция перевода 1918 г.). В 1912‐м, однако, Брюсов создал свое переложение в духе Ломоносова, Державина и Пушкина – «Мой памятник стоит, из строф созвучных сложен…». В 1965 г. Анна Ахматова выполнила перевод «Прославления писцов» по подстрочнику с древнеегипетского оригинала, и русские читатели были потрясены: оказывается, у горациевски-ломоносовски-державински-пушкинского памятника есть прообраз! Но еще раньше, в 1962 г., молодой поэт Бродский написал «Я памятник воздвиг себе иной…» – именно что иной, по содержанию антитетичный всем предыдущим. Слово у Бродского не превращается в наипрочнейший материал вечности, напротив:

Пускай меня низвергнут и снесут, пускай в самоуправстве обвинят, пускай меня разрушат, расчленят, — в стране большой, на радость детворе из гипсового бюста во дворе сквозь белые незрячие глаза струей воды ударю в небеса.

Вот такая интересная интертекстуальная цепочка…

Когда Лермонтов называл девушку из «Тамани» ундиной, он осознанно указывал на соответствующий текст Жуковского. Когда Пушкин употребил выражение «гений чистой красоты», то любой его современник знал: это опять-таки из Жуковского. А в первой главе «Капитанской дочки» автор намеренно воссоздает картину жизни фонвизинского Митрофана из «Недоросля», как бы желая подчеркнуть: далеко не только свиньи выходят из непросвещенной российской глубинки! И если говорить о типическом, то Гринев не уступит в этом плане Простакову-младшему…

Что же касается интертекстов XX века, то здесь примеров множество. Интертекстуальна вся поэзия Мандельштама (см. Подтекст). Интертекстуальные связи пронизывают Булгакова. Так, мотивы «Фауста» Гете, а заодно и одноименной оперы Шарля Гуно, звучат и в «Белой гвардии», и в «Записках покойника», и в «Мастере и Маргарите». Словом, о чем о чем, а об интертекстуальных связях стоит написать еще одну книгу вдобавок к уже существующим – много не будет, вопрос неисчерпаем.

Прецедентный текст

– понятие молодое и пока не общеупотребительное, однако, кажется, оно или подобное необходимо, чтобы при анализе интертекстуальности как-то обозначать тот текст, из которого заимствуется мотив, образ и др.

Однако более распространенное определение понятия – тексты, к которым неоднократно и автоматически обращаются носители культуры (к ним относится вся русская классика).

Если понимать так, то прецедентными текстами окажется вся классическая русская литература, входящая в школьный курс – начиная со «Слова о полку Игореве» до романов XIX века. «Слово…» поминают в разнообразных контекстах: и политическом, когда говорят о вертикали власти или необходимости народного единства, и в общекультурном, когда надо дать представление о национальных ценностях. О «Недоросле» Фонвизина и говорить нечего: даже не зная пьесу (такое редко, но случается), человек непременно обижается, если назвать его «Митрофанушкой».

Литературный контекст

– окружение отдельно взятого, избранного для анализа художественного явления в литературе.

Мы рассматриваем один образ в контексте других образов произведения, или корпуса произведений одного автора, или произведений разных авторов – и смотрим, что получается. К различным результатам приведет анализ стихотворения Лермонтова «Монолог» отдельно (так называемый имманентный анализ, не выходящий за пределы конкретного текста) и в контексте других произведений поэта о людях его поколения.

Подтекст

– 1) неявный смысл высказывания, возникающий помимо смысла сказанного.

2) Межтекстуальные связи и отсылки.

Специфика подтекста – в несовпадении лексических значений слов и высказывания со смыслом текстового фрагмента и даже произведения в целом. А смыслы из второго слоя, возникающего помимо значений, появляются в отрывке из всего текста. Охотно прибегал к подтекстам Чехов. В IV действии «Вишневого сада» незначительный по буквальному смыслу диалог Лопахина и Вари имеет подтекст – нежелание Лопахина связывать с нею судьбу.

С 1960‐х гг. появилось и новое значение понятия, закрепившееся в исследованиях о творчестве Мандельштама. Подтекстами с легкой руки исследователя Кирилла Федоровича Тарановского (1911–1993) стали называть те межтекстуальные связи и отсылки, которыми изобилует поэзия (да и проза) Мандельштама. Т. е. в общем понимании это интертекст или интертекстуальные связи. Однако понятие подтекста закрепилось в науке, во всяком случае, в мандельштамоведении, поскольку с ним работал Михаил Леонович Гаспаров – например, в статье «Мандельштамовское “Мы пойдем другим путем” – о стихотворении “Кому зима – арак и пунш голубоглазый…”».

Цитата

– отрывок из чужого произведения, дословно (возможно, с купюрами) приведенный в авторском тексте.

Например, в мемуарах Чуковского «Современники» приведено множество цитат, скажем, в очерке «Чехов», что не делает произведение самого Чуковского менее живым и ярким. Знаменита метафора Мандельштама из «Разговора о Данте» (1933): «Цитата не есть выписка. Цитата есть цикада», – т. е. неумолкающая цитата заставляет звучать в тексте, помимо авторского, еще один или несколько голосов.

Реминисценция

– неявная цитата, приведение автором слов из чужого текста без кавычек и иногда видоизмененными; отсылка к источнику, известному не только автору, но и читателю.

Например, уподобление Петра Гринева Митрофану Простакову в «Капитанской дочке» можно квалифицировать и как реминисценцию. А в стихотворении Ахматовой «Творчество» строка: «Что слышно, как в лесу растет трава…» – реминисценция пушкинской строки из «Пророка»: «И дольней лозы прозябанье».

Аллюзия

– намек или указание на ситуацию вне текста, как из области искусства и культуры, так и из области внеэстетической действительности.

В «На дне» Горького есть аллюзия, на которую мало кто обращает внимание. Лука советует пьянице Актеру идти в лечебницу, где его излечат. Так вот, с конца 1890‐х годов такие лечебницы в России уже существовали.

В «Вишневом саде» Чехова дана аллюзия на отмену крепостного права в 1861 г., – факт биографии Фирса, психологически так и оставшегося в идеальном барско-крестьянском мире, когда и вишневый сад плодоносил:

Все сидят, задумались. Тишина. Слышно только, как тихо бормочет Фирс. Вдруг раздается отдаленный звук, точно с неба, звук лопнувшей струны, замирающий, печальный.

Любовь Андреевна. Это что?