Вера Калинина – Вишнёвый компот для следователя (страница 10)

— Должна была знать, — Надя поправила очки. — Я дала ей Селиванова. Она прочитала. Потом она могла сравнить с современной картой — это несложно, в интернете есть городской план.

— И что она сделала дальше?

— Она пошла в Заречье, — сказала Надя. — Потому что часть сада была на том берегу. Рябинин сажал вишни не только у дома, но и за рекой — там у него была летняя кухня и ещё несколько деревьев. Алиса, видимо, хотела осмотреть все места, где могла быть спрятана шкатулка.

Я смотрела на карту. Заречье. Старая тропинка. Лес. Беседка. Вишни-дички.

— Значит, она нашла что-то в Заречье, — сказала я медленно. — Или почти нашла. И кто-то не хотел, чтобы она нашла.

— Кто?

— Тот, кто тоже искал эту шкатулку.

В кухне повисла тишина. Надя смотрела на меня сквозь стёкла очков, ставшие отчего-то очень большими. Тимофей перевернулся на другой бок. Компот остывал.

— Раиса, — тихо сказала Надя. — Вы думаете, это Раиса?

— Пока я не думаю. Пока я собираю факты. Как ягоды для варенья.

— Но сходятся ведь… Круглов-старший, раскопки…

— Сходятся, — согласилась я. — Но сходятся — не значит доказывают.

В этот момент в кухню постучали, и дверь открылась — без приглашения. Антон. В руках — пакет. На лице — выражение, которое я уже научилась расшифровывать: «у меня новость, и она тебе не понравится».

— Антон? — я поднялась. — Что случилось?

— Я работал в доме рядом с «Волжским уютом», — сказал он. — Том самом, купеческом. Перестилал стены на втором этаже.

— И?

Антон вытащил из пакета что-то, завёрнутое в тряпку. Положил на стол. Развернул.

Кирпич. Старый, ручной работы, с неровными краями и шероховатой поверхностью. Тёмно-красный, почти бурый — такие кирпичи обжигали в девятнадцатом веке. И на нём — клеймо. Чёткая, вдавленная буква «Р».

— Рябинин, — выдохнула я.

— Рябинин, — подтвердил Антон. — Я нашёл в кладке. Но проблема не в кирпиче.

— А в чём?

— В том, где я его нашёл, — Антон шагнул к карте, которую разложила Надя. — Вот дом, где я работаю. Вот «Волжский уют». Между ними — забор. Но в основании забора — старая кладка. Явно старше самого дома. Явно — рябининская. Часть конструкции, которая уходит в землю. Может — погреб, может — фундамент летней кухни, может — что-то ещё.

— И что это значит? — спросила Надя.

— Это значит, — сказала я, — что граница рябининского владения проходила именно там. И подземные постройки Рябинина находятся прямо под «Волжским уютом».

Антон кивнул.

— И ещё, — добавил он. — Земля там свежая. Рыхлая. Кто-то копал. Совсем недавно.

Надя ахнула. Я молчала. В голове складывалась картина: Алиса нашла место. Алиса поняла, где искать. Кто-то — тот, кто тоже знал о шкатулке, — увидел это. Проследил за ней. И…

— Чай будешь? — спросила я Антона.

— Буду.

Я налила ему компота — в кружку, холодного, с гвоздикой. Антон взял, отпил, кивнул.

— Вкусный.

— Компот для следователя, — сказала я. — С пряностями. Стратегический.

— А Костину ты оставила?

— Костину — отдельная банка. Взятка. Или вещественное доказательство.

Антон усмехнулся. Надя хихикнула. Тимофей зевнул. На минуту в кухне стало почти нормально — как в обычный августовский день.

Но только на минуту.

Раиса Павловна Круглова встретила меня на пороге «Волжского уюта» с улыбкой, которая была чуть-чуть шире, чем требовал этикет.

— Полина Сергеевна! — она всплеснула руками. — Какая неожиданность! Проходите, проходите!

Я вошла. «Волжский уют» изнутри действительно отличался от «Рябинового двора». Там, где у меня было светло и просторно, здесь было темновато и как-то теснее. Тяжёлые портьеры на окнах. Тёмная мебель. На стенах — фотографии в рамках, какой-то старый барометр, веер на полке. Пахло выпечкой и ещё чем-то — может, старым деревом.

— Я просто зашла спросить — как вы? — сказала я. — После вчерашнего. Держитесь?

— Ой, Полина Сергеевна, держусь, конечно, — Раиса всплеснула руками. — А что делать? Жизнь продолжается. Гостей вон кормить надо. У меня Горелов — сами знаете, из Нижнего — уже спрашивает, не пора ли ему съезжать. А я говорю — куда ж вы? Рыбалка в разгаре!

Она щебетала — легко, приветливо, с той интонацией, которая бывает у людей, привыкших по долгу службы много разговаривать. Но я слушала не столько слова, сколько тон. Что-то в нём было — гладкое, слишком правильное. Как отполированная поверхность.

— Я хотела спросить про Алису, — сказала я. — Вы же с ней общались. Она не говорила, почему выбрала именно Тихоречье?

Раиса замерла на долю секунды. Потом улыбнулась снова.

— Отдых, говорит. Тишина. Волга. А что — вы что-то другое думаете?

— Просто интересно, — ответила я. — Москвичи обычно не выбирают Тихоречье просто так. У них Кострома, Плёс, Ярославль. А тут — маленький город, о котором мало кто слышал.

— Ну, — Раиса развела руками, — может, у неё знакомые здесь. Или родня. Я не спрашивала — знаете, я не лезу в личную жизнь гостей. Моё дело — накормить, напоить, спать уложить. А остальное — не моё.

«Не моё». Я запомнила эту фразу.

— А в Заречье она часто ходила? — спросила я.

Раиса посмотрела на меня. На секунду — одну короткую секунду — её глаза изменились. Что-то в них мелькнуло — не страх, скорее настороженность. Оценка. Она оценивала, что я знаю и зачем спрашиваю.

— Ходила, — ответила Раиса. — Она спрашивала про старую кладку у леса. Говорила — видела на карте что-то интересное. Я ей сказала — это просто бывший сарай. Ничего особенного. Она расстроилась вроде.

— Сарай? — переспросила я.

— Сарай, — твёрдо сказала Раиса. — Старый, разваленный. Мы, когда дом покупали, в нём дрова хранили.

Я кивнула. Сарай. Не погреб, не летняя кухня, не фундамент с рябининским кирпичом — а сарай. Просто сарай.

— А отец ваш, — я решилась, — он ведь тоже интересовался историей Тихоречья?

Раиса замерла. Теперь она смотрела на меня без улыбки.

— Откуда вы знаете про отца?

— Тихоречье — маленький город, — сказала я. — Здесь все всё знают. И про раскопки в семидесятых — тоже.

Раиса молчала. Долго. Потом взяла полотенце со спинки стула и начала его складывать — медленно, методично, складочка к складочке.

— Отец был увлечённым человеком, — сказала она наконец. — Историю любил. Краеведение. Старые карты собирал. Но это было давно. Я тогда девочкой была. Что я помню?

— И что же он искал?

Раиса сложила полотенце пополам. Потом ещё раз.

— Разное. Монеты старые. Черепки. Ничего ценного. Так, для души.

Она лгала. Или недоговаривала. Или и то и другое вместе — как косточка в вишне: снаружи гладко, а внутри твёрдое.

— Понятно, — сказала я. — Просто интересуюсь. Вы уж извините, что побеспокоила.