Вера Калинина – Вишнёвый компот для следователя (страница 11)

— Да что вы, Полина Сергеевна! — улыбка вернулась на лицо Раисы, как будто её включили. — Заходите в любое время! Чаю попьём. У меня пирог есть.

Я ушла. На улице солнце било в глаза. Цикады снова включились на полную мощность. Запах нагретой земли и травы был тяжёлым, летним, почти одуряющим.

Я шла по набережной и думала.

Раиса знала. Знала об Алисе. Знала о её интересе к Рябинину. Знала про старую кладку — но назвала её сараем, хотя Антон ясно сказал: это рябининская постройка, возможно, погреб. И отец Раисы — Круглов — тоже искал клад Рябинина в семидесятых. А теперь дочь владеет домом на месте западного угла вишнёвого сада.

Слишком много совпадений. Как корицы в компоте — чуть-чуть, и уже меняет вкус.

Дома меня ждал Антон. Он сидел на веранде, Тимофей — у него на коленях. Рядом лежала папка Нади, и он её изучал — медленно, внимательно, как всё, что он делал.

— Ну что? — спросил он.

— Раиса врёт. Или недоговаривает.

— Я так и думал.

— Антон, — я села рядом. — Расскажи подробнее про кладку. Ты сказал — старая, с кирпичом «Р». Это точно Рябинин?

— Точно, — он кивнул. — Такие кирпичи делали на его заводе. Я такие же видел, когда «Рябиновый двор» восстанавливали. Только там их было больше — ими цоколь выложен. А здесь — часть фундамента.

— Фундамента чего?

— Трудно сказать. Слишком фрагмент маленький. Но по характеру кладки — это не сарай. Сараи так не строили. Тут заливка серьёзная, раствор известковый, кирпич в два ряда. Либо погреб, либо летняя кухня. Что-то основательное.

— И земля вокруг — свежая? — уточнила я.

— Да. Буквально — в последние дни копали. Слой дёрна снят, потом земля присыпана обратно, но неровно. И сверху ветки набросаны — чтобы не видно было.

Я представила: Раиса копает. Или кто-то по её просьбе. Ищет шкатулку. Алиса подходит — может, застаёт её. Или Алиса сама копала, и Раиса её застала.

— Нужно сказать Костину, — решила я.

— Скажешь?

— Скажу. Компот уже остыл.

Антон не понял шутки, но улыбнулся — той своей улыбкой, которая появлялась медленно, как солнце над Волгой в августе. Тимофей перевернулся на другой бок.

Я сидела на веранде и смотрела на Волгу. Солнце садилось. Река блестела желтоватым. Пахло вишнёвым компотом — из открытого окна кухни, — и этот запах, такой мирный, почти домашний, контрастировал с тем, что крутилось в голове.

Вторая шкатулка. Вишнёвый сад. Раиса. Алиса. Степаныч, который знал — но молчал. Максим, который любил — или врал. Слишком много ингредиентов.

Но компот варится — и расследование тоже. Нужно только не переварить и не дать выкипеть.

И в этот момент зазвонил телефон.

— Полина, — голос Антона был необычно взволнованным. — Я сейчас у «Волжского уюта». Костин здесь. Мы осматривали ту старую кладку, которую я тебе показывал.

— И что?

— Там, в стене — я расчистил ещё немного. И знаешь, что я нашёл? На кирпиче — не просто буква «Р». Там ещё цифра. И стрелка. Как будто указатель.

— Куда?

— Стрелка показывает в землю, — сказал Антон. — Вниз. И цифра — «2». Вторая? Вторая шкатулка? Или вторая ступень?

Я молчала. Вечерний ветер с Волги залетел в открытое окно. Тимофей поднял голову.

— Я сейчас буду, — сказала я.

И потянулась за банкой вишнёвого компота — той самой, «для следователя».

Глава 6. Буква «Р» на кирпиче

Антон ждал меня у калитки с таким лицом, с каким археологи ждут разрешения на раскоп. В руках он держал кусок кирпича — тёмно-красный, с неровными краями, ручной работы. Я сразу поняла: это не просто кирпич.

— Смотри, — сказал он вместо приветствия и перевернул кирпич.

На нижней грани, там, где глину когда-то продавили пальцем, темнело клеймо: буква «Р». Не нарисованная — вдавленная в горячую глину, обожжённая, навеки. Рябинин.

— Где ты это взял?

— В Заречье. Там, на краю леса, за участком Раисы Павловны. Руины старой постройки. Я думал — сарай колхозный, а это оказалось нечто другое.

Тимофей немедленно заинтересовался кирпичом. Прыгнул со ступеньки, обнюхал, потом сел на кирпич — не прикасаясь, не обходя, а именно сел, как на трон. Посмотрел на нас с выражением «вот теперь я здесь главный».

— Тимофей, это улика, — сказала я.

Тимофей посмотрел на меня. Улика ему была интересна. Но трон — интереснее.

— Кот прав, — заметил Антон. — На таких кирпичах не сидят каждый день.

Я присела на корточки, погладила Тимофея, после чего осторожно извлекла кирпич из-под кота. Тимофей обиделся, но не сильно — переключился на бабочку, которая имела неосторожность пролететь мимо его территории.

— Рассказывай, — сказала я. — Что там за руины?

Антон коротко описал: в километре от «Волжского уюта», на опушке Заречного леса, среди крапивы и бузины высятся остатки стены. Никому до них не было дела — никому, кроме Антона, который замечает старую кладку так же естественно, как я замечаю, что варенье пора помешивать. Он пошёл туда вчера — «просто проверить, не осталось ли там чего полезного для реставрации». И обнаружил кирпичи с клеймом.

— Это не просто стена, — сказал он. — Это часть какой-то конструкции. Может, колодец. Может, погреб. Кладка — конец девятнадцатого, начало двадцатого. Точно рябининское время.

— Рябинин строил в лесу?

— Рябинин строил везде. У него были сараи, скотный двор, летняя кухня, баня — всё на совесть, всё из кирпича. Ярославского, между прочим.

Я взяла кирпич в руки. Тяжёлый. Надёжный. Из таких кирпичей не строят сараи для дров. Из таких строят то, что должно стоять сто лет.

— Идём, — сказала я. — Сейчас.

— Прямо сейчас?

— Улика. Ты сам сказал.

Антон кивнул. Долго думать он не умел — зато умел действовать быстро.

Дорога в Заречье шла через лес — сосны, берёзы, кусты ежевики вдоль тропы. Ягоды — чёрные, блестящие, с кислинкой, которую я чувствовала на языке ещё до того, как сорвала первую.

— Мы расследуем или за ягодами? — спросил Антон, глядя, как я наклоняюсь к кусту.

— Одно другому не мешает.

Я сорвала горсть ежевики — тёмную, почти чёрную, спелую настолько, что ягоды сами падали в ладонь. Ежевика росла здесь буйно, дико, заполняя обочины и опушки. Август в Тихоречье — месяц ягод. Вишня, ежевика, поздняя малина. Воздух стоит густой от сладкого запаха, смешанного с сосновой смолой и нагретой землёй.

Лес шумел негромко — пчёлы в кронах, далеко где-то стучал дятел, под ногами шуршала прошлогодняя хвоя. В городе август — это духота, пыль, асфальт в пузырях. В Заречье август — это тень, прохлада, тишина.

— Ты, я смотрю, и правда здесь освоилась, — заметил Антон. — Год назад приехала — в лес одна боялась ходить.

— Год назад я боялась, что гостевой дом прогорит. Теперь боюсь другого.

— Чего?

— Что в лесу найдут то, что лучше не находить.

Антон промолчал. Ветка хлестнула меня по плечу. Я сорвала ещё одну горсть ежевики.

Участок «Волжского уюта» заканчивался неровной линией старого забора — штакетник, местами поваленный, местами подновлённый. Дальше начиналась нейтральная полоса, за ней — лес. И там, где кусты расступались, я увидела руины.

Стена. Вернее — часть стены. Кладка в три кирпича, старая, замшелая, но удивительно ровная. Рядом — груда камней, остатки ещё одной стены, уходящей в землю. Конструкция явно была больше — подземная часть угадывалась по провалу почвы.