Вера Эристави – Один раз не считается (страница 1)
Один раз не считается
1.
Ночной Петербург — совершенно иной мир. Под лунным светом и блеском фонарей Невский проспект словно сбрасывал дневную суету и облачался в бархатный фрак. Живой, шумный, пьяный, он совсем не походил на дневной, будто сама темнота стирала границы между явью и сном. В барах и кафе, на улицах и в квартирах, на Ваське или на Дворцовой — везде собирались люди. Друзья, знакомые, туристы. Смех, споры, чужие откровения и разговоры о будущем витали в воздухе, смешиваясь с запахом сигарет и майской сирени. Люди, которые еще днем еле двигались от усталости на работе, сейчас заново рождались. Сон откладывали на потом — Петербург по ночам жил слишком жадно.
В этот раз компания собралась разношерстная: молодые писатели и сценаристы, все еще уверенные, что однажды их тексты изменят чью-то жизнь; опытные артисты театра, привыкшие играть даже тогда, когда молчали, и новички на сцене, чьи сердца бились в предвкушении славы. Юные художники, чьи полотна еще не высохли от свежей краски, и матерые дизайнеры, чьи проекты уже формировали облик завтрашнего дня. Все говорили одновременно — о спектаклях, новых проектах, чужих сценариях и будущем, которое казалось таким близким после второго бокала.
Среди монотонных теней то и дело вспыхивали красные огоньки сигарет. В помещении было прокурено и дышалось с трудом. Но кто-то постоянно хлопал дверью балкона, на мгновение впуская влажную невскую прохладу.
Девушки звонко чокались бокалами игристого, перебрасываясь сплетнями сквозь шум и музыку. Серьезные парни из техникума обсуждали минувший матч и новые постройки на другом берегу, их спор напоминал шум верфи за Невой.
Лана Серебрякова, высокая, стройная блондинка, сидела в стороне, медленно потягивала шампанское. Тонкие пальцы с безупречным алым маникюром нервно постукивали по стеклу бокала, и она вполуха слушала своего собеседника. Сквозь мутное стекло балконной двери пробивался холодный свет фонаря, похожий на далекий маяк. Лана даже не смотрела в ту сторону. Она еще в самом начале вечеринки с большим трудом вылавливала знакомых, чтобы отметиться и пообщаться, но постепенно все находили себе кружки по интересам. Часы показывали почти полночь, но людей меньше не становилось, словно кто-то перенес в тесную квартиру шумную Дворцовую в разгар белых ночей.
Уйти молча она не могла — как-никак день рождения знакомой, которую она толком не успела поздравить. Та металась по квартире без остановки, как речной трамвайчик в разгар сезона. Но и тягучие комплименты лысеющего поэта утомляли не хуже долгих прогулок вдоль серых набережных.
Людей было так много, что в какой-то момент захотелось все бросить и бежать. Вниз по лестнице, на улицу, навстречу питерской вечерней прохладе, что несла с собой запахи Невы и грядущего утра. Щеки Ланы вспыхнули алым раздражением. И она сделала еще глоток, глядя, как в игристом тонут яркие блики от чьей-то зажигалки.
Поэт, горько улыбнувшись, отступил. Отправился на поиски более общительной музы, способной подарить ему пару минут своего времени.
Лана облегченно выдохнула, отгоняя мысли о чужой обиде. В конце концов, он сам решил подойти к ней и заговорить.
Девушка обвела взглядом помещение, в котором находилась: сквозь табачную дымку пробивался пыльный желтый свет старой люстры, превращая комнату в пожелтевший от времени снимок. Гости уже успели осушить не по одному бокалу, и хмель медленно, но верно брал свое. Кто-то уже целовался в углу, пряча шепот между короткими поцелуями.
Холодный свет фонаря за окном рассекал тьму, словно хирургический разрез.
Серебрякова сама не понимала, чего хочет: ей одновременно хотелось и веселья, и покоя. С одной стороны, она соскучилась по живому общению, просидев в четырех стенах практически весь месяц, а с другой — хотелось оказаться в той звенящей тишине, которая бывает только в старых квартирах с высокими потолками, не думая о проблемах.
Девушка сделала еще глоток холодного игристого, отмечая, что в бокале почти ничего не осталось. Выбор казался почти мучительным: налить еще шампанского или наконец уйти. Лана покрутила бокал за тонкую ножку, разглядывая свои алые ногти несколько секунд, и подняла глаза.
К ней протиснулся мужчина в помятом сером пиджаке, чье присутствие казалось Лане пыльным и неуместным этим вечером. Его взгляд скользил по ее плечам с такой откровенностью, что девушка невольно поежилась. Он пробормотал что-то невнятное о «необыкновенной женщине» и попытался взять ее за руку. Пальцы незнакомца показались ей жирными и противными, но выдергивать ладонь было бы слишком невежливо. Лана лишь натянуто улыбнулась, чувствуя, как внутри медленно закипает багровое раздражение. Вечер начинал надоедать бесконечными охотниками за ее вниманием. Хотя девушка никогда не считала себя красавицей, она понимала, после нескольких бокалов даже случайная женщина в полумраке казалась почти произведением искусства.
— Шиповник алый нежен? Ты — нежней.
Китайский идол пышен? Ты — пышней.
Слаб шахматный король пред королевой?
Но я, глупец, перед тобой слабей!1[1]
Лана на мгновение задержала дыхание, чувствуя, как щеки снова заливает румянец. Что-то внутри болезненно откликнулось на эту старомодную нежность. Мужчина красиво говорил, его голос ласкал слух, и девушка невольно предалась воспоминаниям. Когда-то давно, на одном из лучших свиданий в ее жизни, она стояла и любовалась разводным мостом, чей тяжелый пролет медленно опускался, отрезая темную воду от огней ночного города. А рядом с ней, облокотившись о парапет, стоял будущий муж и негромко читал ей красивые стихи. Тогда она еще даже не подозревала, что побежит с ним под венец, а он, как позже признался, был в этом уверен с первых минут знакомства.
Лана была юна, наивна, верила любым словам, особенно прекрасным и о любви. Ведь мать уверяла, что в браке любви нет, нужно лишь найти подходящего человека, который станет обеспечивать, а она будет прилежной женой. Ей же хотелось верить в чувства, получать яркие эмоции, впечатления. Лишенная всего этого в детстве, Серебрякова рвалась навстречу любым приключениям, лишь бы почувствовать хоть что-то. И даже сейчас слова поэта отзывались внутри почти забытым волнением. Ведь уже очень давно никто не читал ей стихи! И то, что мужчина изначально показался ей неприятным, растворилось в очаровании этого короткого момента.
— Как зовут вас, прекрасная дева?
Лана вздрогнула, возвращаясь в шумную квартиру из собственных мыслей, и одарила его чуть более дружелюбной улыбкой.
— Лана, — представилась она и аккуратно все же высвободила руку.
— А я — Иннокентий, — поэт смущенно улыбнулся. — Знаю, не самое популярное имя, да и шуточек многовато, но…
— Нет-нет, мне нравится, — Лана решила немного подбодрить собеседника. Сейчас редкое имя звучало почти неожиданно. Многим хотелось выделиться, поэтому и детей называли странно, якобы модно. — Кеша.
Иннокентий смутился еще больше, но согласно кивнул.
— Я вас покину ненадолго, но думаю, мы еще встретимся сегодня, — Серебрякова едва коснулась ладонью его плеча, и торопливо направилась на поиски кухни, нырнув в длинный коридор, тянувшийся, как старый петербургский тоннель. Ей хотелось сохранить хорошее впечатление от короткого диалога, пока Иннокентий не попытался приударить за ней. Она слишком хорошо знала этих застенчивых, неопрятных поэтов, которые неловко шутили и неумело флиртовали.
По пути Лану успел приобнять бывший однокурсник, напомнивший о шумных студенческих временах, чмокнуть в щеку старая знакомая и ласково ущипнуть за локоть старшая сестра именинницы.
Добравшись до импровизированного убежища, девушка облегченно выдохнула: наконец-то здесь никого не было. Ни поэтов, ни пьяных, ни кого-либо еще, словно за дверью кухни начинался один из старых петербургских дворов, где даже воздух звучал тише.
Слишком много людей, особенно незнакомых. Ей еще повезло встретить тех, кого она знала хотя бы в общих чертах. Кэт обожала шумные вечеринки, где половина гостей не знала друг друга, поэтому разрешала приводить с собой друзей и знакомых. Единственным условием хозяйки было то, что каждый гость должен «оставлять след» в книге посещений на входе — своеобразную летопись одной шумной ночи.
Лана прикрыла глаза, надеясь, что передышка не окажется короткой, но ошиблась. Девушка успела только поставить чайник и достать кофе из шкафчика.
— О, Лана! Вот ты где!
На пороге появилась Мария Ковалева, широко улыбаясь. Правда ее все называли Егоровой по девичьей фамилии, но иногда раздражало супруга. Но привычка — вторая натура.
Маша распахнула объятия в ожидании, и Лане пришлось нырнуть в них, замирая на какое-то время. Лучшая подруга слегка «придушила» ее и отпустила. Будто не виделись час назад на другой стороне квартиры, где небольшая компания девчонок решила погадать на картах.
— О, кофе! Блондинка на кухне — это к удаче!
— Шатенка без кофе — к дождю.
Девушки рассмеялись, и Лана охотно наполнила чашку сперва подруге, затем наконец себе. Хотелось немного прояснить сознание после пары-тройки бокалов игристого.
Мари́, как на французский манер называли ее все, села напротив и начала, жестикулируя, рассказывать о работе, о садике сына, о планах на второго ребенка. Она говорила быстро и легко, перескакивая с одной темы на другую, как вода в узких каналах после дождя.