Вера Джантаева – Новая эра. Воскрешение традиций (страница 12)

Слеза, наконец, скатилась по щеке Теи, оставив блестящую дорожку.

– Прости, – голос Дика надломился. – Это моя война. Моя вина. Я не должен был тащить тебя за собой. Я просто… хотел, чтобы у меня была семья. Хоть кто-то.

Молчание повисло густое, тяжёлое. Его прервал Шон, медленно, словно собирая слова по крупицам:¶– Ты… мстишь своему собственному отцу?¶– У меня нет отца, – отрезал Дик, поднимаясь. – Есть убийца Клеры. И он хочет добить меня. Теперь и вас. Поэтому… выбора нет. Вернее, он есть у вас. Идти дальше со мной – значит подписать себе смертный приговор. Оставить всё это – уйти, и, возможно, выжить. Выбирайте. Сейчас.

Он отвернулся, не в силах смотреть на их лица. Сердце колотилось где-то в горле.

Послышался шорох. Тея встала. Не подошла, а просто встала.

– Ты идиот, – прошептала она, и в её голосе не было злости. Была боль, усталость и какая-то стальная решимость. – Ты взял и взвалил на себя всё один. Нашу боль, нашу потерю, нашу месть. Несправедливо.

Она сделала шаг и обняла его – жёстко, по-сестрински, уткнувшись лицом в его плечо. Он замер, потом медленно, неловко обнял её в ответ, чувствуя, как по его собственной щеке катится предательская влага.

– Клера – наша мать. Значит, и месть – наша общая.

Тишина, наступившая после его слов, была густой и тяжёлой, как смола. Слова Дика повисли в воздухе пещеры, казалось, даже светящиеся растения потускнели, внимая им. Тея не плакала. Она села на траву, обхватив колени, и смотрела на брата широко раскрытыми глазами, в которых бушевала буря из непонимания, боли и обрушившейся разом правды. Шон стоял чуть поодаль, прислонившись к тёплому камню, его лицо было каменной маской, но в напряжённых скулах и прищуренных глазах читалось колоссальное внутреннее напряжение.

– Четыре года, – наконец прошептала Тея, и её голос прозвучал хрипло, будто она долго молчала. – Тебе было четыре года, когда он… это сделал?

Дик кивнул, не глядя на неё. Он сидел напротив сестры, обхватив голову руками, сгорбившись, будто стараясь стать меньше, спрятаться.

– Я не помню многого из того, что было «до». Помню… запах её духов. Сладкий, цветочный. И то, как она пела. Колыбельные со старых плёнок, с Земли. – Он говорил медленно, вытаскивая слова из самой глубины памяти, где они хранились под семью замками. – А потом «до» кончилось. Отец… Дарен решил, что пора. Что я должен стать совершенным. Началом новой породы правителей.

Он поднял голову, и в свете угольков его глаза, цвета выцветшей стали, были пусты и бездонны.

– Тренировки начались сразу. Не игры, даже не упражнения. Это были… тесты. Меня помещали в лабиринт с температурными ловушками. Бросали в бассейн с вязкой жидкостью и смотрели, сколько я продержусь, прежде чем начать паниковать. Заставляли разбирать и собирать импульсный пистолет на время, с завязанными глазами. И он всегда наблюдал. Всегда. Стоял за стеклом или смотрел через камеры. Ни похвалы, ни порицания. Только оценка. «Показатель выживаемости повысился на три процента. Приемлемо». Я был не сыном. Я был проектом. Еще одним активом Надзора.

Шон тихо выдохнул, проводя рукой по лицу. Тея прижала ладони ко рту, как будто боялась вскрикнуть.

– Клера пыталась остановить это. Они ссорились. Я слышал их голоса за дверью – её, сломанный, полный слёз, и его, ледяной, неумолимый. «Он должен быть сильным. Мир жесток». «Он ребёнок!» – кричала она. Потом в комнату входила она, пыталась улыбаться, гладила по голове, и пахло этими духами, и звучала колыбельная… а у неё на щеках были следы слёз.

Дик замолчал, глотнув воздуха, будто ему не хватало дыхания.

– «Процедура». Они так это и называли. Мне сказали, что это сделает меня сильным, как папа. Ввели в белой, стерильной комнате. Не больно. Холодно. Очень холодно. Потом начался жар. И… тишина в голове. – Его пальцы судорожно сжали виски. – Это сложно объяснить. Как будто все яркие краски потускнели. Страх, радость, боль – всё стало приходить с опозданием, через какой-то фильтр. Зато рефлексы… я мог видеть муху в полёте и предсказать, куда она сядет. Мог считать карты в колоде, едва взглянув на них. Я стал идеальным инструментом. И мама увидела это. Увидела, как я смотрю на разбитую чашку и не плачу, а вычисляю траекторию падения. Как смотрю на раненую птицу и думаю не о том, что ей больно, а о том, как долго она проживёт без помощи. Это сломало её окончательно.

Тея не выдержала, к ней подкатились слёзы, но она смахивала их тыльной стороной ладони, яростно, не желая мешать ему говорить.

– Она придумала план. Отчаянный, безумный. Использовала свои старые связи среди техников Надзора. Была «авария» во время учебного вылета на малом шаттле. Взрыв, обломки, упавшие в кислотное озеро. Никаких останков. Только данные чёрного ящика, говорящие о катастрофе. Дарен поверил. Почему нет? Его проект оказался несовершенным, хрупким. Потерю списали на статистику. – Дик горько усмехнулся. – А меня, полуживого от лекарств, которые имитировали смерть, тайно вывезли сюда, в Лагерь Ситанэ. Здесь был старый друг Клеры, учёный, отлучённый от Надзора за «мягкотелость». Он помог… стабилизировать то, что во мне натворили. Не до конца, но достаточно, чтобы я мог чувствовать. Помнить. Ненавидеть.

Он посмотрел на свои руки, будто впервые видя их.

– Двенадцать лет. Я прожил здесь двенадцать лет под чужим именем. Учился выживать по-настоящему – не в симуляторах, а в этих туннелях, с реальным голодом, реальными тварями и реальными предательствами. Стал своим для обитателей Ситанэ – для таких же отбросов системы, как я. Но каждый день я помнил. Помнил её лицо. Помнил его холодные глаза. И носил в себе этот гвоздь: я жив, а она там, с ним, и, наверное, думает, что спасла меня, просто отдав в другую тюрьму.

– А потом… она нашла тебя, – тихо сказал Шон. Это был не вопрос, а утверждение.

– Через тайные каналы Хранителей. Мне было шестнадцать. Она вышла на связь. Голос её был другим – усталым, но твёрдым. Она сказала, что у неё есть дочь. Что надвигается буря. Что Дарен начинает чистку. И что ей нужна моя помощь, чтобы защитить тебя, Тея. – Он наконец посмотрел на сестру. – Я увидел тебя впервые, когда тебе было двенадцать. Помнишь? Ты тогда так злилась, что у тебя появился «приёмыш», старший брат, которого ты не просила. Ты неделю со мной не разговаривала.

Тея кивнула, едва слышно. Она помнила. Помнила этого угрюмого, молчаливого парня, которого мама привела в дом и сказала, что теперь он будет жить с ними. Помнила своё чувство предательства.

– Я должен был быть тенью. Телохранителем. Но… это стало чем-то большим. Ты была живым кусочком её. Того мира «до», который я почти забыл. Ты злилась, спорила, задавала вопросы, на которые у меня не было ответов. Ты была… чистой. Незамутнённой. И когда она… когда её не стало, – его голос сорвался, – это чувство сменилось другим. Виной. Если бы я был там. Если бы я был сильнее, быстрее, умнее. Если бы я был тем идеальным оружием, которым он хотел меня сделать, может, я бы спас её.

– Это не твоя вина, – вырвалось у Теи, и она сама удивилась твёрдости в своём голосе. – Это его. Только его.

– Знаю, – прошептал Дик. – Разумом знаю. Но здесь… – он ткнул себя в грудь, – здесь всё ещё сидит тот четырёхлетний мальчик, который хочет, чтобы его мама вернулась и спела колыбельную. А вместо этого у него только ярость. И навыки, которым научил его убийца. И сестра, которую он поклялся защитить, даже если для этого придётся использовать против отца всё, что тот в него вложил.

Наступила долгая пауза.

– Спасибо, – тихо сказал Шон, присаживаясь рядом. – За то, что сказал. Это… всё расставляет по местам. – Он помедлил. – Но теперь у меня другой вопрос. Ко всем нам. Мы мстим за родителей, убитых Дареном и его палачом Дарреллом. Но за что? Что такого было в наших родителях? Что такого было в Хранителях, что за их «остатки» объявили охоту?

Дик и Тея переглянулись. Казалось, этот вопрос висел в воздухе с самого начала, но только теперь, когда личные тайны были выложены на стол, пришло время для тайн вселенских.

– Это… больше её история, – наконец сказал Дик, кивая на Тею. – Её наследие.

Тея глубоко вздохнула. Её пальцы инстинктивно нашли на шее холодный металл амулета – стилизованный древний ключ, единственная вещь, которую Клера успела передать ей в тот последний день. Она сжала его в ладони, будто пытаясь почерпнуть из него силы, знания, уверенность.

– «Культ»… – начала она, и её голос, обычно такой живой и резкий, приобрёл странные, размеренные, почти учительские интонации. – Это слово Надзора. Чтобы опорочить. Чтобы упростить. Хранители не были культом. Они были… смотрителями. Последними библиотекарями. Первые колонисты принесли на Сирину не только семена и голопринтеры. Они принесли память. Весь груз человеческой истории, который не влез в оперативные банки данных. Не просто даты и формулы. Искусство. Философия. Поэзия. Дневники. Музыка. То, что придавало фактам смысл. Эмоцию. Душу. Они боялись, что в новом, суровом мире всё это сотрётся, превратится в ненужный хлам. Что мы построим сверкающие города, но забудем, зачем.

– И Хранители должны были это… охранять? – уточнил Шон, внимательно слушая.

– Не только охранять. Понимать. И передавать. – Тея говорила всё увереннее, слова лились рекой, заученной когда-то у колен Клеры. – Они верили, что технология без этики, без истории, без красоты – это тупик. Тот самый тупик, из которого человечество едва вырвалось, покидая Землю. Они изучали старые тексты, практиковали забытые ремёсла, хранили принципы, которые Надзор объявил «неэффективными»: милосердие, сомнение, право на тайну, ценность знания, у которого нет сиюминутной выгоды.