Вера Добрая – Зов крови. Обречённые (страница 2)
И вместо того чтобы лечить свои раны и каяться, он всячески обхаживал причину своих бед! И смотрел на неё такими глазами, будто она не потенциальная гибель для нашего рода, а спасение.
Каменным изваянием продолжал стоять у двери, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони. Хотелось вломиться и вышвырнуть рыжую вон, а брата встряхнуть за плечи, чтобы в его пустой, влюблённой голове наконец хоть что-то прояснилось, но я не пошевелился, потому что мы не разговаривали уже неделю. С того самого момента, как он покинул мои покои, унося Лаяну на руках. Он был пугающе бледный и обессиленный, но с каким-то идиотским светом в глазах.
«Она спасла мне жизнь, Дамиан», — сказал он мне тогда, как будто это что-то меняло! Как будто одна сохранённая жизнь стоила возможного уничтожения всего нашего рода!
Я отвернулся от двери и пошёл прочь, в библиотеку, единственное место, где ещё оставалось подобие порядка. Но и там меня настигали мысли. Самые горькие. И терзающие душу.
Я винил себя за то, что оказался слишком слабым на тот момент, чтобы помешать началу ритуала, и был измучен проклятием настолько, что понадеялся на помощь девчонки, которую когда-то советовал изолировать от общества!
Я просто хотел, чтобы Танассия провалила обряд, а она его извратила! Чувствовал, как чистый и мощный поток силы Мортазарта, суровый и направленный, столкнулся с её диким хаотичным выбросом. Вместо того чтобы полностью выжечь проклятие, она его изменила, а заодно привязала ко мне себя, как якорь. Вечный позор. Вечная пытка.
От этой мысли ярость вскипела с новой силой. Я схватил со стола тяжёлый фолиант по генеалогии и швырнул его в стену. Бум! Старый пергамент и деревянные панели взвыли в ответ. Мне было мало. Хотелось крушить, рвать, жечь. Превратить это проклятое поместье в груду головешек вместе со всеми его обитателями. С безумной ведьмой, с ослушником-братом, с самим собой…
Но больше всего мне хотелось найти Танассию. Вытащить её из-за юбки высокомерного дяди и заставить посмотреть в мои глаза, полные вековой тоски и новой, жгучей ненависти. И заставить убрать эту чёртову метку: криком, болью или угрозой разорвать её душу на клочки — неважно. А потом… потом решить, что с ней делать дальше.
Возможно, просто дать волю этой вечной жажде, что теперь грызла меня изнутри, и оборвать её жалкую, ничтожную жизнь, чтобы больше никто и никогда не посмел опорочить мое имя.
Подошёл к высокому зеркалу в золочёной раме. Оно будто не отражало моего тела — лишь пустоту и слабые очертания комнаты за моей спиной, но я чувствовал себя нового. Каждую частицу этого живого, проклятого существа, поселившегося внутри и жаждущего вырваться на свободу. Так же остро я ощущал и метку — горячую, навязчивую, как мысль, которую нельзя отогнать. Она тянулась куда-то на восток, где укрывался Мортазарт.
— Я найду тебя, девчонка. Не для того, чтобы просто разорвать связь. Нет. Я найду тебя и заставлю пройти через каждый круг ада, который ты мне подарила. Я научу тебя страху, который будет гореть ярче любой магии. Я заставлю умолять разорвать эту метку, а потом покажу, что некоторые связи разрываются только вместе с жизнью, — прошептал в пустоту зеркала, и в глубине моего сознания одобрительно пророкотал зверь.
А, спустя мгновение, я ощутил иной отклик: лёгкий, испуганный толчок по связывающей нити, который означал, что некромантка почувствовала мою ярость и содрогнулась от пробежавшего по ее венам ужаса.
Хорошо. Пусть боится. Ей есть чего бояться.
Глава 3. Искры в пепле
Тишина в подземелье была особенной — густой, вязкой, словно сама тьма застыла смолой. Ее нарушало лишь мое прерывистое дыхание и сухой, шелестящий звук коготков по каменному полу.
«Сосредоточься. Не сила управляет тобой, а ты силой», — мысленно повторяла наставления Мортазарта, от которых сейчас веяло холодной, бесполезной теорией.
Ладони, лежавшие на древнем каменном постаменте, покрылись инеем. Между пальцами вились тонкие, как паутина, струйки тусклого сизого света — видимый признак дара, который я все никак не могла обуздать.
Я смотрела на сломанный кубок, пытаясь сконцентрироваться. Задача была простой: восстановить связь между разрозненными молекулами и вернуть предмету целостность не физическим, а волевым усилием, тонким прикосновением некротической энергии к самой ткани бытия. Так, как это делал Мортазарт — с холодной, почти скучающей точностью.
Собрав в кулак всю свою волю, я выдохнула и выпустила первый пристрелочный импульс. Синий свет вспыхнул ослепительно, с громким хлопком. Воздух дрогнул. Но кубок не восстановился. Вместо этого от него во все стороны метнулись острые осколки, впиваясь в каменные стены с противным звоном. А на месте, где он лежал, теперь зияла черная, обугленная воронка, из которой сочился едкий дым.
«Опять. Снова. Всегда»…
Отчаяние подступило комом к горлу, уже таким горьким и знакомым. Оно было тяжелее любого гримуара, острее любого клинка. Хотелось кричать, рвать на себе волосы, биться головой о холодный камень — лишь бы заглушить этот голос внутри, нашептывавший, что я — ошибка, брак, опасный выродок, недостойный своего дара.
Из темного угла, где лежала груда старых костей, послышался скрежет. Два небольших скелета, собранных дядей из ласок и ворон, подошли ко мне. Костистый вороненок, которого я втайне называла Краксусом, неуклюже взобрался мне на колено и ткнулся в руку клювом, лишенным плоти, но полным странного, необъяснимого утешения. Ласочка-скелетик Цвик устроилась у моих ног, положив острый череп на правый ботинок.
Они не говорили, а просто были рядом.
Их пустые глазницы, в которых теплились искорки магии Мортазарта, смотрели на меня без осуждения, потому что принимали и такой — неумелой, сбивающейся с толку и даже опасной. И в этой их молчаливой верности была жестокая ирония: единственные существа, дававшие мне покой, были вырваны из объятий вечного сна тем же родственником, мастером того, чему я не могла научиться.
И в этой тишине, нарушаемой лишь поскрипыванием косточек Краксуса, на меня неожиданно навалилось неясное, давящее на создание предчувствие. Оно висело в сыром воздухе подземелья, словно запах грозы перед ударом молнии, и сжимало виски холодными пальцами, заставляя сердце биться неровно и тревожно.
Беда не просто шла. Она уже стучала в ворота моего хрупкого мира, и я с ужасом понимала, что не смогу ее остановить. Не с такой силой, которая рвется на волю, как дикий зверь, и ломает всё, к чему прикоснется.
А потом… потом я почувствовала притяжение. Тонкое и неумолимое, как леска, впившаяся в самую душу. Она тянулась сквозь толщи камня и расстояния, туда, где меня ждал Дамиан.
Его имя пронеслось в сознании, обжигая и маня. И объятия этого мужчины не обещали дать любовь, страсть или спасение. Нет. От них веяло ледяной негой, бездной и покоем небытия. Избавлением. От дара, от борьбы, от страха, от себя самой. Всего одним, последним, сладким вдохом: смертью.
Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, пытаясь перерезать эту невидимую нить болью. Краксус встревожено каркнул безголосым шелестящим звуком. Цвик заскулила, словно чувствуя мою муку.
— Нет, — прошептала, глядя на сизое свечение, все еще клубящееся вокруг пальцев. — Не этим путем.
Яростные слезы наконец хлынули по щекам, оставляя блестящие дорожки на покрытой пылью коже. Я не рыдала в голос, а плакала в безмолвном, сдавленном отчаянии, в котором рождалась не смиренная покорность, а горькая, упрямая злость на свой дар, на дядю, на Дамиана и на весь мир, который требовал от меня контроля, но давал в руки только разрушение.
Я резко подняла голову, стиснув зубы. Сияние вокруг рук пульсировало в такт бешеному сердцебиению, неровно и опасно. Не знала, как это контролировать. Но, может быть, чтобы научиться не разрушать, нужно сначала посмотреть разрушению в лицо? Принять его в себе? Не как конец, а как начало…
Даже если это начало будет выжжено на камне, как черная воронка от сломанного кубка…
Глава 4. Тлеющее проклятие
Коридор особняка был погружен в густую, бархатную тьму, в которой лишь мои шаги отдавались приглушенным эхом по старинному паркету.
Я ненавидел эту тишину.
Ненавидел запах пыли, воска и застоявшейся магии, что витал в воздухе. Но больше всего я ненавидел незримую петлю, сжимавшуюся вокруг моей шеи с каждым часом всё сильнее. Истинная связь и проклятие: два каната, тянущие в разные стороны и грозящие разорвать меня на части.
Направлялся в свой кабинет, намереваясь утопить нарастающее безумие в бутылке старого крепкого вина, которое не могло опьянить, но хотя бы обжигало горло. Но в дверях я столкнулся с Дрейвеном. Он выглядел необычно серьезным и пугающе бледным, а за его спиной мелькнула тревожная тень — его ведьма, Лаяна. Ее большие зелёные глаза, полные сочувствия, которого я не просил, заставили меня ощетиниться.
— Дан, нам нужно поговорить, — голос брата был лишен привычной дерзости, и это настораживало. — Наедине.
Дрейвен вошел за мной в кабинет, закрыв за собой дверь, и прямой тяжёлый взгляд, которым он меня одарил после, не сулил мне ничего хорошего. Впрочем, ничего хорошего после случившегося я уже и не ждал.
— Лаяна провела диагностику, — начал дампир без промедления и предисловий. — Проклятие не уничтожено. Твое сопротивление тогда лишь приглушило его, но… оно тлеет. Как тлеющий уголек в пепле. И медленно прожигает твою душу.