Вера Чайковская – Божественные злокозненности (страница 6)

— Я вам завидую. У вас что-то еще осталось от этого… Ну, как там раньше называлось? Смешные слова. А мне уже совершенно все равно. Мне бы теперь только экран…

Максим порывисто встал и очень невежливо покинул своего собеседника.

Ноги сами понесли его на улицу Ленина. Но встреча была назначена на вечер, и он не хотел торопить события. Разговор с Мацуковым его взбаламутил, растормошил. Он хотел прийти в себя, подумать, разобраться в том, чего сам не понимал. Неподалеку от музея он увидел старинный особнячок с такой же стыдливой, почти стершейся надписью у входа, как в музее. Это была местная библиотека.

Он толкнул дверь. Странно, было открыто.

— Вас еще не выселяют?

Первый его вопрос, обращенный в темноту. Из темноты постепенно возникли молоденькая, хлипкая девчушка и стеллажи по стенам.

— Грозятся! Тут один новый русский все собирается скупить. А вы не москвич?

— Москвич.

— Я москвичей сразу определяю — по виду и по разговору. Вот газеты, если хотите. Только местные. Центральные мы не получаем.

Максим приблизил к девушке бледное, выразительное лицо.

— У меня к вам немного неожиданная просьба. Я занимаюсь статистикой. Статистической обработкой… Нельзя ли посмотреть… некоторые формуляры? Выборочно.

Девушка облегченно перевела дух. Судя по всему, эта просьба была самой пустячной из того, что она ожидала услышать.

— Кого?

Только и спросила.

— Если не трудно, Майской.

— Ах, нашей Валечки!

Лицо девушки просияло.

— Она у нас прямо звездочка настоящая. И «Сегоднячко», и «Времечко», Филипп Киркоров и Алла Пугачева. Все вместе. Всех заменяет! Без нее тут было бы так скучно!

Максим незаметно скользнул глазами по одежде юной библиотекарши. Так и есть, но только кофточка в совсем бледном, бесцветном варианте. И тучи кудрей не получилось — небольшой светлый хвостик сзади.

— Дадите формуляр?

— Вот, смотрите. За этот год. Да там и нет ничего.

Максим впился в формуляр глазами.

«Справочник по цветоводству»… «Цветы и домашние растения»… «Сорта георгин»… (Он сам себе напоминал Татьяну в деревенском кабинете Онегина, которая пытается по «отметке острых ногтей» в книге понять характер своего божества, — сцена, которую они когда-то с Валентиной Михайловной тщательно изучали.)

— А что, Шекспир, Пушкин?

— Пушкин у нас есть, — откликнулась девчушка. — Вон на полке однотомник. А Шекспира недавно списали. Очень ветхое издание. Пушкина вам дать?

— Нет, спасибо. Я, может быть, еще зайду.

И выскочил на залитую солнцем улицу, недоумевая, ужасаясь, примериваясь. Как же так? Как это возможно? Хотя бы какие-нибудь журналы или вот Пушкин, с которым прежде не расставалась. Ничего! Совсем ничего!

Он кружил по почти пустому в это время парку, то и дело натыкаясь на заросли георгин. Очевидно, это были любимые цветы местного садовника, который на пару с Валентиной Михайловной тщательно изучил их разнообразнейшие сорта, да не в теории, а на практике. И не с садовником ли он столкнулся в одном из уголков — маленьким, круглоголовым, наголо обритым? Тот вынырнул из зарослей с лейкой в руке и поглядел на Максима острым, грустным, пронзительным взглядом лешего. И скрылся в своем экзотическом царстве — громадных, разноцветных, ярких цветов на высоких толстых стеблях. Без запаха. В сущности, совершенно фантастических! Можно было всю жизнь потратить на то, чтобы их разводить и рассматривать — как рассматривал он цветы в детстве — болотные голубенькие крохотные незабудки в лагере — остолбенело, завороженно, с бесконечным упоением, проваливаясь в океан времени… Он летал на качелях, бродил вдоль ручья, снова и снова рассматривал георгины… Припоминая этот день впоследствии, он мог совершенно отчетливо увидеть прожилки на некрашеных деревянных качелях, рассмотреть божью коровку, совершающую свой медленный и непонятный путь по одной из веревок, или, положим, уйти с головой в царство георгин и в малейших деталях обозреть особенно его поразивший крупный фиолетовый цветок необычайно насыщенной окраски. Все это он потом, много лет спустя, припоминал с наслаждением, граничащим с болью. Но, как ни странно, боль усиливала чувство счастья…

Но когда к семи часам народ стал стекаться на занятия студии, Максим вновь обрел свой взрослый скепсис, увидел всю фальшивость, театральность, чудовищную искусственность того, что тут происходило.

Опять ребятня облепила деревья, а собаки и кошки ринулись к кормушкам. Опять «чаем грелись» — разогревались танцами, — если можно было так назвать те однообразные, смешные, простецкие движения, которые производились взрослыми идиотиками под оглушающую современную музыку и мигание фонариков. А уж на «полеты» Валентины Михайловны Максим старался совсем не смотреть, — так это было ужасно. Вместе с ней на этот раз «летали» по сцене еще какие-то девчушки, в одной из которых Максим узнал библиотекаршу. Вынести это можно было, лишь включившись в общее безумие, но Максим был тут посторонним наблюдателем.

— И вы здесь?

К Максиму неслышно приблизился психотерапевт.

— Хоть один взрослый человек! Пойдемте поиграем в серьезную игру для умных людей. В шахматы.

Максим согласился с облегчением. Даже Николай Мацуков сейчас казался почти своим. Он купил в киоске булку с маком, ел эту булку и обдумывал ходы. Уровень был примерно одинаковый, и это расхолаживало. Когда «детские игры» стихли и огни возле эстрады погасли, Максим извинился перед Николаем Мацуковым, встал и отправился на поиски бывшей своей учительницы. Оказывается, ожидание встречи и было незримым стержнем этого бесконечного дня…

Глава V

В мастерской

Максим без труда нашел Валентину Михайловну среди буйных зарослей георгин в обществе хохочущих девчушек. Девчушки почти сливались в его глазах, как китайцы, да и сама руководительница была подозрительно на них похожа и тоже смеялась. Юная библиотекарша хохотала громче всех и явно старалась обратить на себя его внимание, но он решительно и почти грозно, словно командор, подошел к Валентине Михайловне. Девчушки рассеялись в темнеющем парке.

— Сожалею, Валентина Михайловна. Но ваша новая наука не для меня!

— Валя, — рассеянно поправила она. — Я Валя.

Она сорвала огромный фиолетовый цветок, прежде привлекший его внимание, и вертела его в руке, как веер.

— Пожалуй, я свожу вас в мастерскую. — И забормотала не то Максиму, не то себе: — Конечно, это не все. И не совсем то, что я хотела. Это верхи! Но мне нужно на что-то жить! Другого бы не поняли. И я им помогаю. Многие давно бы умерли. Бездомные собаки, старики, одинокие женщины, спившиеся бедолаги. Они уже не могут сюда не приходить!

Ага, наркотик короткого действия! (Максим вспомнил неприятного Николая Мацукова.) Так и есть! Его сдержанная, стыдливая учительница пошла на поводу у бездарного времени. Включилась в вульгарную «индустрию игры»…

По пустынным, полутемным, в колдобинах улицам они молча пошли в мастерскую на улице Ленина. Она рассеянно вертела в руках цветок. Потом где-то его выронила…

Он шел с тяжелым и смутным чувством. Что, собственно говоря, могло изменить посещение ее мастерской? Пусть даже она окажется замечательной акварелисткой (а у него были такие подозрения!).

Или пусть даже начнет его припоминать — а не в вашем ли классе училась Аня Крылова? Да? Так вы не тот ли Максим?.. (Еще неизвестно, того ли Максима припомнит!)

Но трепет ученического восхищения, кажется, потерян безвозвратно. Из памяти не убрать этих дурацких игр, скопления народа в парке, освещенную эстраду, на которой его бывшая учительница под чудовищную музыку совершала свои дикие «полеты»…

В музее было совершенно темно, но Валентина Михайловна даже попытки не сделала включить свет. Максим подумал, что, скорее всего, электричество просто отключили за неуплату. Она выхватила из темноты небольшой старинный подсвечник и зажгла две его свечи, в мерцании которых разоренный музей с пустующими витринами выглядел почти романтично. Максим подумал, что, будь все экспонаты на месте, ему при дневном свете едва ли тут что-либо понравилось бы. Разве что кость мамонта, давно увезенная в Рязань…

— Вот все, что осталось от музея.

Валентина Михайловна шутливо взмахнула подсвечником, осветившим ее лицо, странно утончившееся.

— Вчера вечером кто-то лапти унес. Я тут теперь не живу. Жутковато. А прежде жила через стенку. Там и мастерская. Пойдемте?

Она прошла вперед с подсвечником, протягивая Максиму свободную руку, как маленькому. Но он руки не взял и пошел сам. Он теперь себя чувствовал гораздо взрослее, чем она. Ткнулись в незапертую скрипучую дверь и оказались в небольшой комнате без мебели. Стены сплошь увешаны акварелями.

— Не смотрите пока!

Она поставила подсвечник ближе к двери, так что акварели оказались в темноте.

— Буду теперь жить у Вики. Вы ее, кажется, видели? Там есть комнатка с видом на парк. А акварели завтра перенесу. Ваня поможет. Перенесла бы и подсвечник, да он музейный. Пропадет, конечно…

Слова она произносила быстро и рассеянно, словно думала о другом.

— Кто вам Ваня?

Максиму хотелось нащупать хоть какие-то ее человеческие родственные связи. Не одна же она в этом городишке? На сына не похож, но, может быть, племянник?

— Ваня? Ах, Ваня… (Она была сейчас просто ужасно рассеянной.) Ваня соседский мальчик. Ученик.