Вера Чайковская – Божественные злокозненности (страница 5)

— Кто здесь?

— Это я, Валентина Михайловна.

Она повернулась, сдернула дурацкие черные очки и улыбнулась.

— Я Валя. Забудьте о моем отчестве.

— Как вы забыли мое имя?

— Вы его столько раз сегодня повторяли, что я запомнила. Вы ведь Максим?

И снова чуть растерянно улыбнулась, глядя на него с сомнением. Правильно сомневалась — ее наука была ему не впрок.

— Давайте раскачаю.

— Не надо. С детства боюсь качелей. Что-то, наверное, с вестибулярным… И начинаю смеяться…

Максим, не слушая, принялся раскачивать.

Она захохотала, взвизгнула, потом закричала, умоляя остановить, потом вдруг затихла.

Когда он остановил качели, она была без сознания. Он подобрал валяющуюся на траве пустую бутылку из-под пепси, бегом спустился к ручью, набрал воды и, стоя на коленях в траве (безнадежно испортил белые брюки!), вылил всю бутылку на клоунские завитки и розовую кофту. Открыла глаза — удивленное, мокрое, кукольное, совсем незнакомое лицо в полутьме парка.

— Простите. Я не хотел.

Поза была подходящей для просящего прощения.

— Я же вам сказала, что боюсь… Это уже не детские… Не те детские, которые я… которым я учу…

Он оглянулся. К ним бежали люди. Впереди всех мальчишка-милиционер. Ну уж нет! Не хватало только публичных объяснений! Максим рывком поднялся с травы (брюки на коленях в грязно-зеленых разводах) и припустил к гостинице. И всю ночь при свете карманного фонарика писал, перечеркивал, вновь записывал (или это ему только мерещилось?) рвущуюся из сердца молитву к Аполлону.

Дай меру, о Аполлон!

Дай меру душе моей!..

Глава IV

Летний день в провинциальном городе

Впоследствии Максим любил вспоминать этот бессобытийный день, то забегая вперед, то возвращаясь к его началу. День этот противоречил обычному представлению о линейности времени, он был вокруг, обступал, как обступает некоторых людей детство. Его можно было вспоминать с любого момента, с утра или с вечера, подолгу задерживаться на ничего не значащих деталях, на подробностях — голуби возле гостиницы клевали разбросанные пенсионеркой крошки, куда-то очень деловито трусила рыжая собака, женщина открыла окно и уставилась на Максима, выплевывая на улицу лузгу от семечек… И все эти припоминания не были скучным занятием, а, напротив, взбадривали и словно что-то предвещали в будущем — как неожиданный, мгновенный, умопомрачительный летний ливень. Был он или померещился? Но почему тогда вся одежда мокрая?

В этом дне, в его внутренней напряженности, при кажущейся бессобытийности, был свой стержень, свой эмоциональный накал. Но понять это можно было, лишь его пережив, и затем, пытаясь растянуть это переживание, окружить им все последующие дни, может быть, более продуктивные, но, увы, менее счастливые и свободные…

Утром Максим проснулся с паническим чувством. Что-то совершил ужасное. Украл акварель из музея? Да нет, это было, пожалуй, даже здорово. И тут он вспомнил. Как же его угораздило простую детскую игру превратить в нечто, угрожающее жизни. Да не его! Если бы его! Бегом спустился вниз к телефону, на ходу натягивая футболку, и позвонил в музей.

Ее голос — жива!

— Да? (да! да! — повторило музейное эхо).

— Это Максим Ливнев. Вы здоровы? Какая-то роковая, прямо по Фету, получилась игра. Я так рад…

— Чему это вы рады? Вы забыли, как нужно играть. Совершенно не умеете! Сегодня снова занятие. Приходите. Может, я все-таки….все-таки… (Музейное эхо некстати затикало — тик-так, тик-так!)

— Я приду.

Научит играть в детские игры! Что за бред! Но нужно увидеться, чтобы извиниться и расспросить про акварель. Да и надежда теплилась, что вспомнит.

— Куда направляетесь?

У выхода из гостиницы с Максимом столкнулся маленький бородатый психотерапевт с нагловато-проницательной физиономией.

— Я вас видел вчера в парке возле эстрады. Сразу понял, — не местный кадр. Москвич?

Максим сдержанно кивнул.

— Стало быть, земляки. Давайте-ка позавтракаем вместе. Ненавижу есть в одиночестве, да еще в такой дыре!

Психотерапевта звали Николаем Мацуковым. И прибыл он в Новопогорелов на средства все того же иностранного фонда, что и Максим. Только программа была иная — борьба с наркоманией и ее последствиями.

О, последствия дурные, очень дурные!

Они ели в местной «стекляшке» яичницу, и Николай Мацуков, радуясь слушателю, разглагольствовал. Банальности он оставил для эстрады, в приватной же беседе был зол, насмешлив, циничен.

— Лечу вот наркоманов, а сам безнадежный наркоман. Не удивляйтесь. Вы — тоже. Все современное общество наркотично в основе. В некоторых странах это поняли и наркотики официально разрешили. Да и современная индустрия игры, все эти «угадайки-разгадайки» — той же природы. Вот вы (психотерапевт вперил в Максима светлый проницательный взгляд с оттенком безумия). Вы не поэт, но где-то возле искусства, ведь так?

— Где-то возле.

Максим нахмурился.

— Тоже наркотик. И из сильных. Только прежде, скажем в девятнадцатом веке, все это были наркотики долгого действия. Вы только представьте — революционная деятельность. Полжизни борешься, полжизни сидишь. И все на этом заводе! Или, скажем, какая-нибудь… безнадежная любовь. Милая дама в другой стране, или ее уже в живых нет, а он все любит и любит. Потрясающий наркотический эффект! Или какое-нибудь «служение науке». Все это смешные теперь слова и еще более смешные понятия. Но тогда жевали эту жвачку долгие годы! А сейчас — наркотики короткого действия. Нужно каждый день принимать, вспрыскивать, нюхать — иначе ломка и смерть! Каждый день новую девочку, каждый день танцы до одурения, а в искусстве что-нибудь такое новенькое, остренькое…

— А мне все больше старенькое нравится.

Максима разговор ужасно злил, но что-то было в нем тайно затрагивающее.

— Ну и напрасно. Отстаете от поезда. У меня вот надежда только на новые технологии. Компьютер, видеоэкран. Это даст искусство для масс, без всяких затей. Нажал кнопку видеоэкрана, а там этакая аппетитная девочка. А дальше — дело твоего воображения. Без посредства этих ваших великих художников. Без околичностей. Только так и можно будет выжить!

— Вы заметили, что употребляете гастрономическую терминологию? Возврат к каннибализму, да?

Максим хотел встать, но нарколог его удержал:

— Нет, погодите. Не возбуждает?

— Представьте, нет.

— А что, если мы сейчас с вами закатимся к местной русалке? Какая-то у нее весенне-летняя фамилия.

Максим быстро взглянул на Николая Мацукова. Случайность? Или тот что-то улавливает?

— Валентина Михайловна Майская, если вы о ней, моя бывшая учительница.

Глупо, что сказал. Но сказать опять-таки в силу каких-то неопределенных душевных неясностей очень хотелось.

Психотерапевт даже на стуле подскочил.

— Что вы говорите! Вам же страшно повезло. Это почище, чем фрейдовские мать и сестра. Это же…

— Это мерзко.

Максим отложил вилку и хотел уйти.

Николай Мацуков схватил его за плечо и почти прошипел:

— Не стройте из себя такого чистюлю, такого… Вот если честно, если честно вглядеться в себя. Не возбуждает?

Максим секунду молчал.

— Не знаю. Не совсем то слово.

— Хоть честно признались.

Психотерапевт очень оживился.

— А теперь так же честно. В глаза мне глядите. Если нас будет двое. Слышите, двое. Не возбуждает?

И снова возникло молчание, точно Максим не сразу понял собеседника.

— Мне хочется вас ударить.

В тоне звучала не столько злость, сколько брезгливость. Психотерапевт посмотрел куда-то сквозь Максима светлым безумным взглядом.