Вера Чайковская – Божественные злокозненности (страница 4)

— Ах, старую… Ну, ну. Так ждем вас с приобретениями. Маше позвонить?

— Спасибо. Я сам.

Повесил трубку, раздосадованный. Ведь ничего же не случилось! Ничего! А проницательные люди что-то угадывают по голосу, ему самому неведомое. С Машей разговаривал сухим, сдержанным тоном.

— Привет.

— Ой, Максим! Завтра вернешься?

— Задержусь. На день. Нужно разобраться с Серовым. С Серовыми.

— Нашел несколько новых работ, да?

— Это копия. Вернее, даже не копия, а… Потом расскажу. Я из автомата, тут очередь. Торопят…

Глупо — даже о детях не спросил! Но все же был рад, что выцарапал (у себя самого? у судьбы?) этот лишний денек, как выцыганивают лишний билетик в театр. Уедет не завтра утром, как предполагал, а послезавтра. Словно бы этот несчастный денек в захудалом сквернейшем Новопогорелове сулил нечто небывалое, чего давно не сулили дни и годы. Впрочем — и это тоже было одним из прежних и хорошо усвоенных ее уроков строгой сдержанности и аскетизма — он почти ничего не ждал от мира, от людей, от общения. Ждал только от себя, от книг, от редких творческих мгновений. Но подобная бессобытийность все же удручала, засушивала. Что-то важное, возможно, даже самое важное оставалось скрытым, нереализованным из-за отсутствия внешнего толчка, искры, поощрения. В сущности, как это ни смешно, ему всю жизнь словно бы не хватало того детского кружка и того головокружительного состояния взаимного удивления и взаимной радости, которое он некогда испытал, а потом тщетно искал на конференциях, в дружеских беседах, в легком флирте с женщинами (который никогда, кстати, ему не удавался, так как ему хотелось и тут чего-то более глубокого и подлинного)…

В белом летнем костюме, высокий, незагоревший, светловолосый, напоминающий заезжего скандинава и разительно отличающийся от местного мужского населения — коренастого, загорелого, коротко остриженного, в затрапезных, плохо заправленных клетчатых рубашках, — он отправился в парк. Туда уже стекался народ: множество разновозрастных женщин, стариков и слегка подвыпивших мужчин (возможно, им, горемычным, приходилось без конца себя удерживать, чтобы «слегка» не перешло в «сильно»). И не туда ли радостно трусили собаки и кошки? Стаями летели птицы?

(Потом всему этому нашлось вполне прозаическое объяснение: оказалось, что в парке к вечеру ставились кормушки для животных, и свирепого вида мужички, подкладывая в кормушки нехитрую еду, которая осталась у них от обеда, — хлеб, кости, завернутую в пакетики слипшуюся кашу, — сочувственно наблюдали, как бездомные дворняги, урча от удовольствия и по привычке огрызаясь, поедают скромный гостинец.)

Почти на всех спешащих в парк женщинах Максим отметил легкие кофточки такого же развевающегося, свободного покроя, что и на Валентине Михайловне. (Даже про себя он называл ее по имени и отчеству.) Менялся только цвет, как правило, более густой и ядовитый, и появлялись всякого рода детали. У кого-то большая матерчатая роза на вырезе, у кого-то громадный кружевной воротник или непомерный бант. Объяснений у Максима было два. Или в местный универмаг завезли большую партию летних кофточек, и все дамы города их немедленно раскупили и надели. Или… Или они непроизвольно подражали своей рыжеволосой руководительнице, напяливая на мощные телеса ее легкие одежды. Да, и прически, прически! У всех какие-то змеящиеся, лохматистые, в крупных или мелких завитках…

Когда-то все девчонки в их кружке вырядились в такие же длинные, строгие юбки с разрезом, как носила их учительница, и пригладили свои растрепанные волосы на манер ее головки с аккуратным прямым пробором. Что-то все же было в ней гипнотическое, завораживающее, заставляющее восхищаться, подражать или тихо злобствовать, как наверняка злобствовала местная «начальница культуры», но и, злобствуя, напяливала легкую розовую блузку…

У входа в парк стоял добродушный, веснушчатый милиционер и пропускал всех, включая животных, но вот детей не пропускал.

— Дети не допускаются!

Время от времени он радостно повторял эту фразу, которая, очевидно, внушала ему уважение к себе. Он сам был очень юн — мальчишка, в сущности, — но уже не допускал куда-то детей.

Дети, как птицы, сидели на ветвях деревьев, окружающих парк. И их было, пожалуй, не меньше, чем взрослых. В центре парка возвышалась освещенная прожекторами эстрада. Максим прислонился спиной к дереву неподалеку от эстрады. И в позе Чаадаева у бальной колонны, скрестив на груди руки и скептически усмехаясь, простоял около часу, почти не пытаясь вникнуть в ту ахинею, которую несли с эстрады выступавшие. Он попал на занятие студии не совсем обычное. Откуда-то из «центра» — не то научного, не то столичного — прибыла группа врачей-психотерапевтов, решивших осчастливить жителей Новопогорелова своими сверхсовременными мыслями по проблемам наркомании. Но Максиму не удалось обнаружить даже проблеска мысли.

Между тем, Максим заприметил одного из психотерапевтов — невысокого, с острой бородкой и ехидной узкой физиономией, чья не совсем обычная внешность резко контрастировала с банальностью (едва ли не нарочитой) им произносимого. В шипящий и хрипящий микрофон он выбрасывал дежурные фразы о росте преступности, об отсутствии у государства средств на борьбу с наркоманией и табакокурением (словесный монстр — «табакокурение» — гвоздем впился в чуткое Максимово ухо), о повсеместном закрытии наркологических лечебниц… Потому-то в масштабах всего Новопогореловского района так важно то, что происходит в студии Валентины Майской… (Максим насторожился.) Детские игры… Эйфория… Синдром резкого поглупения… Выход из подавленности… Наивная радость… Впадение в детство…

Куда, куда впадение? Что за чушь?

Тут на эстраду выскочила сама руководительница — как клоунесса, в развевающейся розовой кофточке, короткой юбчонке, в туфлях на высоченных каблуках и почему-то в больших черных очках, спадающих на нос. Каблуки явно ей мешали, она несколько раз споткнулась, подходя к микрофону. Микрофон по-прежнему шипел и хрипел. Она что-то произнесла — получилось «чаем греться». Возможно, что это был привычный для студийцев призыв «разогреться» (кто-то рядом с Максимом произнес это словечко), но Максим просто отвернулся, чтобы не видеть этого позора и ужаса. Словно вместо милой и строгой своей учительницы он узрел крокодила или непробиваемую и беззастенчивую, как медный таз, современную популярную певичку. И радующуюся ей, орущую, ошалевшую толпу…

Он включился в происходящее только тогда, когда со всех сторон загрохотала неистовая по напору музыка и дети на ветвях, усиливая чувство апокалиптичности происходящего, захлопали, заревели и закричали. Птицы в испуге поднялись в темневшее небо, собаки и кошки забились по углам, не желая расставаться с человеческим обществом. А взрослые? Взрослые принялись производить какие-то уморительные движения. Кто-то без конца разводил руками, кто-то прыгал на одной ножке. Сосед Максима пошел вприсядку, не обращая внимания на музыку, явно не предназначенную для русских народных танцев, а дородная женщина, тоже стоявшая поблизости от Максима, вынула цветной платочек и пристукивала о землю ногами в матерчатых тапочках, так и не сдвинувшись с места. Все словно погрузились в состояние коллективного безумия, чему способствовала невыносимая громкость музыки. Сама руководительница, освещенная прожекторами, летала по сцене, нелепо взмахивая розовыми рукавами, — какой-то большой, неуклюжей, фантастической птицей.

Максим окаменел. Мышцы лица и тела напряглись и застыли. За все это время он не сделал ни одного движения, не почесался, не отогнал комара, не размял затекших ног, словно таким образом пытаясь выразить свой протест, свой ужас, свою гадливость.

Что за цирк? Что за безумие? И зачем ей это? Ей!!!

«Танцы» стихийно перелились в «игры». Единственный допущенный в парк подросток, уже знакомый Максиму тихий Ваня, разносил какие-то свернутые в трубочку бумажки, помещенные в клоунский колпак; вынувшие расходились по разным углам парка. Максиму весело разъяснили, что есть игры общие, парные и индивидуальные. Валентина Михайловна спрыгнула с эстрады, подхваченная студийцами (иначе бы упала!), и, вынув бумажку из колпака, куда-то понеслась, спотыкаясь на своих неуместных каблуках и размахивая розовыми рукавами. Максим бессознательно пошел за ней. Он проходил мимо двух старичков на скамеечке, азартно произносящих названия никогда не виденных (и уже без надежды когда-либо увидеть!) городов.

— Рио-де-Жанейро!

— Осака!

— Алеппо!

— Оригон!

— Нет такого города!

— Есть!

— А я говорю — нет!

Мимо старушек, сомнамбулически передающих друг другу из рук в руки красно-синий резиновый мячик, мимо взрослых «дяденек» и «тетенек», самозабвенно «разрывающих цепи» или же с диким визгом носящихся друг за другом в неистовом желании «осалить».

Словно картины брейгелевских «детских игр» проносились перед глазами Максима. Постылая, гротескная, перевернутая наизнанку чудовищность бытия, выплеснувшаяся на поверхность, ставшая явью…

Та часть парка, где оказались Валентина Михайловна и бредущий за ней Максим, была почта не освещена, и детей на деревьях вокруг изгороди не было. Внизу, как Максим догадался, протекал ручей, а среди деревьев на полянке висели качели. Валентина Михайловна схватилась за одну из веревок. Максим тут же за другую.